Книга Ртуть и золото, страница 61 – Елена Ермолович

— Его сиятельство задержится, он открывает охоту, – мягко и певуче начал Ла Брюс, игривым шлепком приглашая инженера и доктора на стулья возле себя. – Нам придется пока что поскучать тут без него. Но и это недурно – я среди вас в таком цветнике, вы двое просто Schneeweißchen und Rosenrot, Роза и Белоснежка…

Гросс и Ван Геделе одновременно скривили лица от такого сравнения, а Ла Брюс продолжил как ни в чем не бывало:

— Но знайте, юноши, что в этом поединке я ваш непримиримый противник. Я ваш враг. Я первый буду настаивать на том, чтобы сохранить декорацию такою, какова она есть на оригинальной гравюре. А теперь прошу извинить меня…

Ла Брюс хлопнул в ладоши – из-за кулис выступил лакей со скрипичным футляром, и почтенный Ди Маджио слоново шагнул на усыпанную звездами сцену.

— Где мой конь? – воскликнул в пространство Ла Брюс, гневно и страстно. – Где конь и где мой Аницетис, мой тенор-альтино?

Из-за другой кулисы несмело выступил парнишка с круглой рябой рожей, и на зрителей пахнуло живой волною крепкого перегара:

— Тута я, барин…

Явился и конь – два дюжих парня выкатили из неведомых недр на сцену чудовищного гипсового исполина под богато расшитым настоящим седлом.

— Что стоишь, любезный, – забирайся, – велел Ла Брюс растерянно переступавшему с ноги на ногу Ди Маджо. – Не стесняйся!

Сам концертмейстер поднялся, взял из рук лакея скрипичный футляр, извлек инструмент и приготовился играть. Кастрат прерывисто вздохнул и полез на коня – как взбирающийся на гору холодец. Хрупкий похмельный Аницет сострадательно подсадил его под попу. Контртенор утвердился в седле, прокашлялся.

— Лупа, заткнись! – крикнул за сцену строгий Ла Брюс, и «more, more, traditore…» затихли. – Начинаем!

Скрипка запела, запел и Ниро, голосом высоким, полным, клокочущим, как сходящая из вулкана лава:

Юный Аницет переминался с ноги на ногу и явно ощущал себя не в своей тарелке – трепал манжеты, прятал руки в карманы.

— Он русский? – кивнул на Аницета Яков.

— Прошка-то? Русский, крепостной его сиятельства. Труппа вся – русские, кроме Ди Маджо. Ждем, когда обер-гоф-маршал догадается вооружиться ножницами и создать…

— Голема? Гомункула?

— Крепостного доморощенного контртенора из рядов собственной дворни. Уже есть и балерины из дворни, и этот вот альтино, и теноры, и хор. Разве что Лупа наша вольная, но тоже доморощенна, его сиятельство увез ее из-под венца из какой-то псковской деревни, то ли украл, то ли выкупил у будущего мужа.

Кастрат начал свою арию, захлебываясь голосом – словно к нему неумолимо подступала тошнота. Он держал поводья так, будто лошадь была живая и могла его сбросить. Пришло время и для Прошки-Аницета, скрипка встрепенулась, и вступил неуверенный блеющий альтино:

— Entfernen, болван! – на спинку пустующего стула меж доктором и инженером легла рука, буквально золотая – от пудры. Яков скосил глаза – на тот самый перстень, с играющим зловеще розоватым камнем. И как же обер-гофмаршал подкрался к ним – столь бесшумно, да еще на таких каблуках?