Книга Ртуть и золото, страница 60 – Елена Ермолович

«А виконт молодец – как в воду глядел», – про себя подивился Яков, спускаясь к гостю.

— Петер Бидлоу оперирует в госпитале, вы его не застали, – предупредил Гросса Яков, памятуя о том, что именно Петер уделял особое внимание устройству ангельских шлеек.

— Я и не за ним, я за вами, – смущаясь и рдея, признался инженер. – Мой начальник не хочет Петера, он просил привезти ему именно вас. Наверное, оттого, что вы не рисовали на его гравюре, а Петер имел неосторожность… Мы приглашаем вас для экспертной оценки безопасности нашего скромного представления, особенно тех херувимов на тросах. У меня и пропуск на ваше имя.

— И куда же выписан сей пропуск? – уточнил Яков.

— Во дворец, в Измайлово, – не без гордости отвечал инженер.

— Где же отыскалось местечко для оперы – в охотничьем-то доме?

— В уголочке, за печкой, – по-русски выговорил Гросс и криво улыбнулся. – Вы будете смеяться, когда увидите – где мы пытаемся ставить нашего несчастного «Нерона». Если, конечно, изволите поехать.

— Конечно, изволю – уже для того, чтобы узнать, какова бывает опера в подобном месте, – Яков расцвел своей непревзойденной милейшей улыбкой. – Только я должен переоблачиться в придворное и накрасить губы – чтобы не уронить перед обер-гофмаршалом честь семьи.

Гросс пробормотал вполголоса что-то о том, что накрашенных губ в Измайлове и без Якова хоть попой жуй. Доктор Ван Геделе не решился с ним дискутировать – побежал переодеваться.

Так уж вышло, что прежде доктор Ван Геделе никогда не бывал в опере, да и в театре – его шевалье де Лион недолюбливал театральные представления, и музыку не любил. У шевалье от природы не было музыкального слуха, и вся музыка казалась ему просто навязчивым шумом.

Зал и в самом деле оказался крошечный, с галереей для скрипачей под самым потолком и сценой, поднимавшейся над полом всего лишь на высоту ладони. Сцена разрисована была золотыми звездами, словно упавшими с небес, и странными меловыми пометами и кругами, и надписями над стрелками: Nero, Niridates, Anicetis, Octavia… Занавес из белой тафты был раздернут, и на заднике декорации свисали – совсем как на той версальской гравюре – одновременные солнце и луна, матово-золоченые, обсыпанные зеркальной крошкой. Сцена была еще пуста, и лишь издали, из-за картонной фальшстены, слышался женский голос, выпевавший меццо-сопрано:

— Amore, more, more, traditore…

Гросс прислушался к этому далекому пению и сказал с теплотой:

— Лупа… – И на недоуменный Яковов взгляд пояснил: – Лукерья распевается, наша прима.

По маленькому залу расставлены были пока что всего пять стульев, в ряд перед самой сценой, и на стульях сидели два пожилых господина. Один из господ был высок и толст, в таком парике и перстнях – аж глазам больно, и Яков тут же догадался, что перед ними тот самый знаменитый кастрат Ди Маджо, что украшал своим контртенором все дворцовые празднества еще со времен царя Петра. Второй был строен, и курнос, и накрашен, и напудрен – как поповна на выданье, он птицей взлетел со стула навстречу вошедшим и первым протянул Якову тонкую, нервно трепещущую руку:

— Вы, конечно же, Быдлин Ван Геделе! Перед вами несчастный Бруно Ла Брюс, первая и пока что единственная скрипка этого покинутого богом представления.

Конечно же, то был Ла Брюс – умница, гениальный концертмейстер, первый скрипач при дворе и опаснейший интриган и содомит.