Книга Ртуть и золото, страница 125 – Елена Ермолович

— Фишер – кыш! Смена караула! – приказал тем временем Левенвольд.

Яков невольно оценил, как говорит обер-гофмаршал – тихо, но очень отчетливо, так, что невольно вслушиваешься в каждое слово.

— Это доктор Геделе, все извольте ему подчиняться. Если желаете встретить рассвет живыми.

Кощейный Фишер беззвучно кивнул – весь покорность и раболепие. Вполне дружелюбно он указал Якову на таз с водой и кувшин – чтоб вымыть руки. Яков выдохнул и наконец-то перестал дрожать – да, все это время, как вышел он из кареты, его непрерывно трясло, как в лихорадке, и горели щеки. Но вот ужас отступил, и впереди ожидала его обычная акушерская работа, такая, как и всегда.

Яков вымыл руки и осторожно, бочком, приблизился к высочайшей своей пациентке, и начал осмотр, и мгновенно успокоился. Никто не умирал, и предлежание было удачное, и раскрытие – точно такое, как надо. Бог даст, все сможет разрешиться и без участия знаменитых чемберленовских щипцов.

— Давно схватки идут? – спросил Яков лейб-медика, и тот отвечал, с отрепетированным степенным достоинством:

— С двух пополудни, воды час назад излились.

Яков скрипнул зубами от этого «излились», но смолчал – Фишер и так был в этом деле не то что бы его другом.

— Что там? – спросил Левенвольд, обычным своим, не гофмаршальским голосом, он изо всех сил старался – не смотреть.

— Пока все хорошо, все идет как надо, – успокоил его Ван Геделе. – Герр Фишер все подготовил как следует, и, если будет господь к нам милосерден, к утру ее милость благополучно разрешится от бремени.

«Ее милость» за ширмой заорала дурниной, Левенвольд нервно передернулся, произнес непонятно:

— Suum cuique! – текуче обогнул полог и пропал за ним, тут же раздался из-за ширмы его командный гофмаршальский голос: – Брысь, чудовища! – и три старухи прыснули с той стороны, как тараканы.

— Анхен, Анхен, я здесь, с тобой, – услышал доктор из-за шелковой завесы уже немецкую, сладкую, нежнейшую речь – вот так же говорил Левенвольд когда-то: «Мой ужасный месье Эрик», с такой же неизбывной любовью. – Дай мне руку… Я буду с тобою, Анхен, пока все не кончится.

— Гасси… – голос ее сорван был криком, и все равно – то был гулкий, как колокол, очень низкий голос – для женщины. – Успел, приехал… Не уходи больше, Гасси, не бросай меня.

— Не брошу, Анхен, – в воркующей нежности послышалась горечь. – Твой Гасси здесь, рядом, никуда не уходит.

«Они не близнецы, конечно, но так похожи – особенно ночью», – подумал про себя Ван Геделе о братьях Левенвольде, но дальше продолжать не стал – некогда стало. Этот экзамен был у него самым сложным, на карте стояла не карьера – карьеру он давно проиграл, – уже целая жизнь, и не только его. Молодой акушер засучил рукава, оценил в очередной раз раскрытие и еще раз выдохнул прерывисто – как перед прыжком в пропасть.

— Не гони, Десэ, постой пока, – приказал Левенвольд.

Доктор Ван Геделе нес на руках ребенка, и гофмаршал позволил ему устроиться в карете первым. Младенец в пеленках и одеяле скрипуче пищал.

Левенвольд забрался в возок, вытащил из кармана табакерку, откинул крышку – столь знакомый белый табак! – серебряной ложечкой зачерпнул понюшку и дважды вдохнул. Он почему-то не стал чихать, откинулся на подушки, прикрыв глаза, и севшим голосом велел Десэ: