Книга Ртуть и золото, страница 124 – Елена Ермолович

— Дома… Теперь – молчи!

Хотя Яков и прежде не сказал ему ни слова.

Теперь перед ними были черные дворцовые ходы, потайная неприглядная изнанка, о которой не ведают гости – узкие коридорчики, деревянные переходы, лесенки без перил. Левенвольд, похоже, знал в совершенстве пространство за сценой – того театра, где довелось ему блистать. Был как рыба в воде – и на подмостках, и за кулисами. Он двигался стремительно – так хищная мурена плывет у самого дна, в сумрачных своих водах – по извилистым темным тропам, пронизывающим дворец изнутри, как незаметная паутина, по тайным дорожкам шпионов, абортмахеров, убийц и ростовщиков. Черная лесенка, переход, поворот, и – пламя свечи прекратило метаться и замерло, и очередной марш пробарабанил по очередной двери.

— Ваше сиятельство… – отворилась невидимая дверца, и явился следующий страж, брат-близнец предыдущего.

— Я с акушером, – Левенвольд отдал охраннику свечу и вошел. – Не опоздали?

— Никак нет, ваше сиятельство.

То была приемная, так называемая антикамора, чистилище перед вратами в рай. В таких комнатках днем толпятся просители, ожидая аудиенции. Сейчас здесь сидели два то ли шпиона, то ли питомца господина Ушакова – неприметные, словно пылью припорошенные, но отчетливо разящие перегаром.

— Мы идем, – приказал Левенвольд не то им, не то Ван Геделе. – Разувайся – и входи.

Собственные заляпанные глиной ботфорты он мгновенно и ловко снял, без помощи, сам, и остался в чулках. Доктор тоже вышагнул из грязных своих туфель и спросил осторожно, шепотом:

— Хоть скажите – сколько лет, которые роды?

— Лет тридцать семь, роды, похоже, первые, – одними губами произнес Левенвольд.

«Какой ужас», – про себя оценил перспективы акушер. С такими вводными ему оставалось разве что молиться.

Левенвольд приблизился к двери, ведущей в покои, и приоткрыл ее – ровно настолько, чтоб прошел человек:

— Прошу, маэстро!

Что это было прежде – спальня, кабинет? Сейчас здесь было слишком уж много ширм – и много старух. Таких вот русских повитух, с их «сахарочком» и другими идиотскими народными приемчиками, подобных старух Ван Геделе издавна почитал первыми своими врагами. Левенвольд мгновенно прочел выражение на лице доктора и по-русски бросил повитухам категорический приказ:

— Этот доктор – главный. Слушайтесь, твари! – и прибавил для Ван Геделе, уже по-немецки: – Бидлоу они знают и боятся, а тебя не знают. Хочешь, выгоним их вовсе?

— Не надо, вдруг пригодятся, – засомневался Яков. – Так где же роженица?

— Идем, – гофмаршал, как хорь, скользнул в лабиринте ширм. – Но только – молчи.

Яков последовал за ним, лавируя среди вышитых на шелке китаянок и японок, и увидел кровать, перегороженную надвое, тоже то ли занавесом, то ли тканевой переборкой, на тонких бамбуковых ножках. Это было придумано, судя по всему, для секретности – нижняя половина роженицы помещалась по одну сторону преграды, а верхняя – спрятана была от акушера с другой стороны, за вышитым тканевым пологом. Там, в секретной части, все было правильно, роженица дышала и орала, и угрями вились возле нее вездесущие старухи, а со стороны несекретной – обретался лейб-медик Фишер, похожий на Кощея из русских сказок. Этот Фишер был звездою кумовства и некомпетентности, и неизвестно, как втерся в доверие к царственным особам. Кое-кого он успешно уже уморил, и московские врачи слагали о фишеровской дикости цветистые легенды, о его сушеных червях и целебных пиявках… «Бог мой, и мне – вместе с ним… – в ужасе подумал Яков. – Всем конец – и матери, и ребенку, и мне. Выживет разве что Фишер…» Потому что Фишер выплывал на поверхность всегда – кого бы ни уморил.