Книга Ртуть и золото, страница 128 – Елена Ермолович

— Спасибо тебе и за это, – Виконт бережно повесил кафтан на спинку кресла и почти что нежно погладил ткань, жесткую, как змеиная чешуя. – О, лев Трисмегиста…

— Ваш Трисмегист – жадина и шляпа, ни разу я ему не лев, – обиделся Десэ.

— Я и не о нашем, я о Меркурии вообще, о божестве перехода, проводнике и открывателе дверей, юноше с золотым жезлом, и змее в мутных водах, Симби, повелителе течения и фонтанов…

— Учен ты слишком, это тебя и погубит, – проворчал пастор, вставая. – Я одно знаю: многие знания – многие печали. И хозяин мой никакой не Меркурий, он нежный балованный дворянчик, продажный и вечно сидящий у кого-то на шее. А ты, похоже, поэт, Виконт. Прощай, и доброй охоты, как говорит мой Миньон.

Десэ выбил трубочку на пол – прямо на хозяйский наборный паркет, – накинул капюшон и шагнул из кабинета прочь. Тремуй отодвинул оконную портьеру – за портьерой обнаружился казачок Мишка с выражением услужливой готовности на остром рябом личике.

— Давай за ним! – подтолкнул казачка Тремуй к двери. – И живо!

Стремительный Мишка беззвучно и мгновенно растаял за дверью – как и не был. Может, он и не знал верных именований для титулов, но шпионить научен был в совершенстве.

Тремуй еще раз провел пальцами по шершавой расшитой ткани, словно лаская. И тут же совсем воровским, заученным, таким же ласкающим движением – обшарил обшлага и карманы.

— Ну, здравствуй! – Виконт вытянул из кармана записку, развернул, поднес к свету, прочел и усмехнулся. Он хорошо знал эти буковки – похожие на птичьи следы или на вавилонскую клинопись. Как будто пишущему лень было или жаль – лишний раз провести пером.

«Виконту де Тремую передает эту вещь доктор Ван Геделе, с бесконечной благодарностью и дружеским приветом».

Ад – он внутри. Ад – это ты сама. Стоит только смежить веки – и тотчас они раскроются, окошечки в ад. Мозаика, сорок сороков изразцов – которыми изукрашена неизбывно пылающая печка. И в печке этой горишь ты, и все не сгораешь, ибо мука твоя вечная, матушка Елена. Ад, который всегда с тобою, куда бы ни бежала, с кем бы ни была… Стоит только – опустить веки.

За окном отзвенели последние колокольцы, гости уехали. Аннушка, царица-племянница, как же похожа ты на дядюшку своего. И не хочешь похожей быть – а похожа. Порода. Кровь. Кровь – ее не обманешь. Ты хочешь быть мягкой и ласковой, и доброй, и милостивой – тщетно, сами собой все равно вылезают из нежной кошачьей лапки железные когти. И вот на коготках твоих – уже первая алая кровь. Первые слезки – на допросах, в казематах знаменитой московской «Бедности». Эта кровь на твоих когтях, и твоя собственная, черная, хищницы, кровь – и ты права, Аннушка, потому что и у хищного зверя, и у лихого человека тоже есть своя правда. Убивая, защищаясь и на охоте перерезая горло – невинны и вы. И не нам, зажимающим пальцами кровоточащие раны, судить вас. Мы – порода жертв, вы – порода кровопийц, мясоедов, и каждый из нас в этом мире – на своем месте.

Как же похожи вы с дядюшкой, с Петром… Стремительный шаг, легкость в движениях, порыв жалящей змеи. Ты и приехала-то к старухе-царице, чтоб доказать ваше с Петром несходство. Мол, все по-старому теперь будет, по-прежнему, вернется добрая старина, и вера, и давние былые порядки. Ты и обещала – что будешь верна старому, православной вере, прежней русской жизни, той, что была – до Петра. Да только люди вокруг тебя – все немцы, и любимец твой, граф Бюрен, – даже лицом похож на того, самого первого, самого дорогого Петру – красавца Франца Лефорта. Если бы тот Лефорт не украл у Петра его сердце – бог весть как повернулась бы жизнь, как легли бы карты. Ведь если сердце твое в руках лютеранина, тебе никак не получится жить согласно православной вере. А сердце Аннушкино – давно у Бюрена там, где ключ камергерский, на поясе, словно брелок.