Книга Жестокий никах: моя сестра заняла мое место, страница 20 – Мила Реброва

Касим резко делает шаг вперёд, явно не собираясь отступать:

— Ты предлагаешь ей три месяца терпеть унижения в доме, где от неё открыто отказались? Это издевательство.

— Я ничего не предлагаю, — отвечает имам спокойно, но твёрдо. — Я требую исполнения закона. Ты знаешь, что так правильно.

Касим молчит, его взгляд становится ещё темнее, ещё холоднее. Он явно не привык, чтобы ему диктовали условия. Наконец он коротко и резко произносит:

— Хорошо. Пусть остаётся. Но тогда и я тоже останусь здесь на эти три месяца.

Его слова врываются в напряжённую тишину, ошеломляя всех присутствующих. Рамзан вскидывает голову и смотрит на брата с плохо скрываемой злостью:

— Что значит останешься? Это мой дом!

— Это и мой дом тоже, — холодно бросает Касим. — Или ты забыл, что это наследство от родителей? Я имею такие же права здесь, как и ты.

В комнате снова становится тихо. Теперь даже имам не находит что сказать. Мать и отец переглядываются в шоке, явно не ожидая такого поворота событий. Ада смотрит на Касима с негодованием, её планы явно начинают рушиться прямо на глазах.

Касим спокойно выдерживает короткую паузу, после чего поворачивается ко мне и говорит с той же уверенной властностью:

— Три месяца, Аза. Ты останешься здесь, но не одна. И когда срок закончится, я заберу тебя.

Он разворачивается и выходит из гостиной, не дожидаясь ответа. Я остаюсь стоять, чувствуя, как ноги снова начинают подкашиваться от осознания того, что теперь три месяца мне придётся провести здесь, под пристальным взглядом человека, который не упустит своего шанса получить то, чего всегда хотел.

И это пугает меня не меньше всего остального.

* * *

Я сижу на кровати, крепко прижимая к себе малыша, и никак не могу избавиться от ощущения, что стены этой комнаты стали ещё уже, ещё холоднее. Теперь я здесь словно в клетке, куда меня заперли на три месяца. Всего три месяца, говорю я себе, пытаясь хоть как-то себя успокоить, но от этих слов внутри становится только хуже.

За дверью уже полчаса тишина. После того, как все разошлись, никто не подходил ко мне. Даже мама не заглянула, чтобы хотя бы спросить, как я, как ребёнок. В груди снова начинает щемить, и я понимаю, что эта пустота гораздо хуже криков и обвинений. Теперь я чувствую себя не просто лишней, а совершенно ненужной. Человеком, которого больше не видят, не слышат, человеком, от которого отвернулись даже родные.

Я осторожно кладу сына в кроватку, поправляю одеяльце, и в этот момент дверь моей комнаты тихо открывается. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. На пороге стоит Касим. Молча, с тяжёлым взглядом, он внимательно смотрит на меня, будто изучает, будто оценивает мою реакцию.

— Что тебе здесь нужно? — спрашиваю я тихо, стараясь скрыть нервную дрожь в голосе.

Он не отвечает сразу. В комнате повисает напряжённая пауза, от которой сердце моё начинает стучать громче. Наконец он делает шаг вперёд и спокойно закрывает за собой дверь. Я едва удерживаюсь, чтобы не отступить назад, хотя внутри всё сжимается в комок от страха и неопределённости.

— Пришёл посмотреть, как ты, — отвечает он ровным, но каким-то опасным голосом, от которого по коже пробегает лёгкий холодок.

— Спасибо, обойдусь, — отвечаю я, стараясь, чтобы мои слова звучали уверенно и холодно, хотя сердце стучит так громко, что, кажется, он это слышит.