Книга Жестокий никах: моя сестра заняла мое место, страница 16 – Мила Реброва

Эти слова ударили сильнее пощёчины.

— То есть вы уже решили, что я не полноценная женщина? — спросила я тихо.

Отец кивнул.

— Реальность такая. Либо ты терпишь и живёшь тихо, либо уходишь. Ребёнок останется с отцом.

Я посмотрела на них всех — на родителей, на мужа, на сестру — и вдруг ясно поняла: этот разговор был формальностью. Решение приняли без меня.

Для всех них я здесь была лишней. Обузой, которую терпят из жалости, пока она лежит тихо и не мешает. Женщиной, чья ценность закончилась в тот момент, когда её тело дало сбой и не справилось так, с поставленной задачей.

Я посмотрела на маму. Она сидела ровно, спокойно, будто говорила не о моей жизни, а о какой-то бытовой мелочи. В её взгляде не было боли за меня, только усталое раздражение, как от человека, который постоянно создаёт проблемы.

Отец даже не смотрел в мою сторону. Для него всё было решено заранее, и спорить он не собирался.

Ада стояла рядом с Рамзаном. Не прижималась, не держала его за руку, но расстояние между ними было таким коротким, что я физически ощущала — там было моё место, и его уже заняли. Она смотрела на меня спокойно, без торжества, без злобы. Хуже — с уверенностью человека, который знает, что выиграл.

Я перевела взгляд на Рамзана.

— Ты хоть что‑нибудь скажешь? — спросила я тихо.

Он вздохнул, будто я его утомляла.

— Всё уже сказано, — ответил он. — Я не вижу смысла повторяться.

— То есть… — я медленно выдохнула, стараясь держать голос ровным. — Моё мнение здесь вообще никого не интересует?

— А какое у тебя сейчас мнение? — холодно спросила мама. — Ты даже сама толком не знаешь, чего хочешь. Сегодня одно, завтра другое. Мы думаем о будущем. О реальном будущем, а не о твоих эмоциях.

— Моё будущее вас не интересует, — сказала я. — Вас интересует только удобство.

— Хватит драматизировать, — отрезал отец. — Ты не первая и не последняя женщина, с которой так поступают. Смирись и живи дальше.

Живи дальше.

Как?

С кем?

В каком качестве?

Но этих вопросов я уже не задала. Потому что по их лицам было ясно — ответы им не нужны.

Я развернулась и пошла к выходу из гостиной. Никто меня не остановил. Никто не окликнул. За спиной не прозвучало ни моего имени, ни слова сожаления.

Я шла по коридору и впервые остро ощутила, насколько этот дом стал мне чужим. Стены, в которых я жила столько лет, теперь словно отталкивали меня. Здесь больше не было места для меня — не как для жены, не как для женщины, не как для человека.

Я вошла в спальню и сразу подошла к кроватке. Сын спал, тихо сопел, сжав кулачки. Я наклонилась к нему, провела пальцем по его щеке и почувствовала, как внутри снова что‑то сжалось — но уже иначе.

— Вот ради кого я здесь вообще была нужна, — прошептала я себе. — Только ради тебя.

Я осторожно взяла его на руки, прижала к груди, закрыла глаза. Его тепло, его дыхание были единственным доказательством того, что я ещё существую.

Для них я — лишняя.

Но для него — весь мир.

И именно с этой мысли во мне впервые за долгое время появилась не боль, а решимость.

На следующий день Рамзан собрал всех в гостиной.

С самого утра в доме было непривычно тихо и напряжённо. Никто не разговаривал, все старались избегать друг друга. Родители сидели на кухне молча, Ада почти не выходила из своей комнаты, но когда я случайно её встретила в коридоре, она выглядела собранной, уверенной, будто ждала важного события.