Книга Любовь как приговор, страница 57 – Татьяна Кравченко

— Дядя вздрогнул... будто от удара. Его лицо... Оно исказилось от боли. «Что?! Это же... мои племянники! Все, что у меня осталось! Я не дам!»

Он прокричал эти слова с такой отчаянной силой, что эхо прокатилось по саду. Дамьен выпрямился, и его выражение сменилось на ледяное, почти пророческое. Он смотрел на Элиану, но видел сквозь нее — лицо старой ведуньи.

— А она тряхнула его. Смотрела прямо в глаза. И сказала... «Они не твои племянники больше, старик! Видишь их глаза? Это твари теперь! Проклятые! Они принесут море беды! Море крови! Убей их, пока можешь! Или пожалеешь горько!»

Он развернулся спиной к Элиане.

— Она отпустила его... и ушла. Хлопнула дверью.

Дамьен беззвучно хлопнул в ладоши, и этот звук прозвучал как выстрел.

— А потом... тишина. Такая тишина, что слышно, как в жилах струится не кровь, а лед. Дядя стоял посреди хижины. Пепельно-серый. И в нем бушевала война. Война между любовью... и ужасающей правдой, которую только что выкричала ему в лицо сумасшедшая старуха.

Он медленно повернулся. Его лицо было спокойным, но в глубине глаз плясали демоны прошлого.

— И знаешь, Элиана, — его голос стал тихим, интимным и оттого еще более страшным. — В тот миг, лежа на соломе и чувствуя, как во мне клокочет новая, дикая сила... я впервые подумал, что она, возможно, права.

Дамьен закрыл глаза, его ноздри слегка расширились, будто он снова вдыхал тот самый воздух — проклятую смесь смерти и жизни.

— Именно в эту тишину, — прошептал он, и его шепот был похож на шелест погребального савана, — пахнущую кровью курицы, гноем и жасмином... и ворвался наш новый, всепоглощающий Голод.

Он медленно провел рукой по лицу, как бы стирая невидимую паутину тех воспоминаний.

— Тишина после ухода Айсы была гробовой. Дядя стоял у порога... неподвижный. Он смотрел на нас, но видел... призраков. — Дамьен смотрел на Элиану, и в его взгляде была бездна понимания, которого не было тогда. — Мы же... мы чувствовали нечто иное.

Он встал и подошел к кусту жасмина, растущему неподалеку, коснулся его лепестков, но его жест был отстраненным, будто он прикасался к призраку того старого запаха.

— Животное тепло... не угасало. Оно крепло. Слабость отступила, обнажив новую, пугающую береговую линию. Голод. — Он обернулся, и его глаза сузились. — Не человеческий. Нет. Это было иное. Острое. Живое. Пульсирующее в каждой вене. Оно было... звуком и запахом.

Дамьен поднес сжатый кулак к виску, будто пытаясь заглушить этот нарастающий гул внутри.

— Запах крови... который раньше выворачивал... теперь манил. Сладковатый. Металлический. Невыносимо соблазнительный аромат жизни. — Его голос стал низким, гортанным, полным той самой древней жажды. — Я... я непроизвольно облизнул губы. — Он провел кончиком языка по своим губам, и это движение было одновременно чувственным и звериным. — Горечь исчезла. Осталось только... обещание. Обещание силы.

Он медленно подошел к Элиане, но не смотрел на нее, а смотрел сквозь нее, в прошлое, встречаясь взглядом с братом.

— Я встретился взглядом с Адрианом.

Глаза Дамьена вспыхнули тем самым янтарным светом, холодным и нечеловеческим.

— Его глаза... горели. Как у зверя в ночи. В них читался тот же первобытный зов. Та же немая жажда.