Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»
|
Ужас, который испытывает приговоренный к смертной казни, не зависит от того, справедливо его казнят или безвинно. Даже если он виновен, его страх ничем не отличается от страха невиновного. Страх смерти заслоняет весь мир, он даже сам становится новым миром, в котором, однако, нет ни верха, ни низа, ни опоры, ни спасения. Его способна чувствовать и отрубленная голова, если, как полагал доктор Земмерринг, она все еще жива после отсечения. В повести Гюго осужденный еще жив, но лишь как отрубленная голова. Его не волнует ни рай, ни ад, ибо его ужас – это геометрическая точка, у которой нет протяженности, но при этом она тождественна целой вселенной; в нее не вписывается никакая трансцендентность. Его неизмеримое одиночество не поддается ни рациональному, ни моральному истолкованию. За 10 лет до выхода романа Гюго Джон Китс написал стихотворение под названием «Чему смеялся я сейчас во сне?» (Why Did I Laugh Tonight?). Чему смеялся я сейчас во сне? Ни знаменьем небес, ни адской речью Никто в тиши не отозвался мне… Тогда спросил я сердце человечье: Ты, бьющееся, мой вопрос услышь, Чему смеялся я? В ответ – ни звука. Тьма, тьма кругом. И бесконечна мука. Молчат и Бог и ад. И ты молчишь. Чему смеялся я? Познал ли ночью Своей короткой жизни благодать? Но я давно готов ее отдать. Пусть яркий флаг изорван будет в клочья. Сильны любовь и слава смертных дней, И красота сильна. Но смерть сильней[78]. Человек посреди ночи. Он не спит, но и не бодрствует. Он бьется в полусне, полубдении. Ему некуда обратиться, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить свои страдания. Бог игнорирует его молитвы так же, как и Демон. И если «там, вне» нет трансцендентных сил, тщетно будет искать их и в собственном сердце. Лишенное всякой трансцендентности, оставленное само на себя, человеческое сердце в лучшем случае может только болеть. «Мое сердце болит»[79], – так начнет Китс свое стихотворение «Ода Соловью» всего через два месяца после написания этого сонета. Он не находит следов ни Бога, ни демона, ни собственного сердца, видит одну только ужасающую картину потерянности и оставленности на самого себя. «Чему смеялся я во сне?» – тот, кто говорит в стихотворении, задает этот вопрос самому себе. Но это «Я» кажется совершенно незнакомым. Рай, Ад и Сердце существуют только внутри него; но сам он находится даже за пределами собственного сердца. Где именно – загадка для него самого. Как отрицательный бог: Бог везде и нигде. Мир, в котором он должен существовать, находится внутри него; но если эту внутренность тщательно рассмотреть, окажется, что там только пустота. Его потерянность – размером со Вселенную, она сопоставима лишь со всемогуществом Бога. Единственное место, где он мог бы чувствовать себя дома, – это смерть. Лишь полное разрушение способно принести спасение. «Чему смеялся я во сне?» Вопрос можно поставить и так: где я, если я нигде? Где я, если я не дома даже в собственном «Я»? Где я, если не могу даже сказать «я», потому что его не существует? Но в таком случае кто таков тот, кто все-таки задает вопрос от первого лица единственного числа? Такими и подобными вопросами мог задаваться Виктор Гюго, прогуливаясь по Гревской площади, готовящейся к казни. |