Книга Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время, страница 20 – Ласло Ф. Фёлдени

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Длинная тень гильотины. Как орудие казни изменило искусство, пространство и время»

📃 Cтраница 20

Альбер Камю писал, что обезглавливание посредством гильотины нельзя считать просто смертью: «По сути, это так же отличается от лишения жизни, как концентрационный лагерь от тюрьмы»[74]. Камю называл гильотину символом тирании (как, кстати, и доктор Кабанис в 1795 году). Но это еще не все. Гильотина не случайно превратилась в такой мощный символ казни, с каким способна соперничать только газовая камера. Новое летоисчисление началось не 24 ноября 1793 года, с введением французского революционного календаря, а раньше, 25 апреля 1792 года, когда на Гревской площади человек впервые был обезглавлен гильотиной. Сансон, палач, не знал того, о чем врачи уже подозревали: что отныне будет сомнительным то, что делает человека человеком, или с какого момента о физически еще живом человеке можно будет утверждать, что он больше не человек. Самовосприятие, существовавшее веками, было тогда поколеблено в своих основах.

Однако мысль о жизни после обезглавливания и далее оставалась самым адским кошмаром.

Тень гильотины

Осенью 1828 года молодой Виктор Гюго прогуливался по бывшей Гревской площади и стал свидетелем того, как палач, готовясь к казни, смазывал жиром желоб установленной там гильотины. Площадь, которую в 1803 году переименовали в площадь Отель-де-Виль, была местом казней с 1310 года. Публичные обезглавливания регулярно проводились здесь вплоть до 1832 года: в 1825 году было казнено 134 человека, в 1826 году – 150, а в 1827 году – 109[75]. Гюго был взволнован этим зрелищем и на следующий же день начал писать повесть «Последний день приговоренного к смерти», которая буквально сама выскочила из него: она была закончена за три недели и опубликована в феврале 1829 года без указания имени автора. Три года спустя Гюго опубликовал ее уже под своим именем, сопроводив объемистым предисловием, в котором страстно ратовал за отмену смертной казни. (С такой же страстью против гильотины выступит только Альбер Камю более века спустя – хотя на повесть Гюго он не ссылается. Одним из первых сторонников отмены смертной казни был маркиз де Сад, который в качестве главы секции Пик проголосовал за ее отмену 2 августа 1793 года.) Гюго и десятилетия спустя интересовался этим вопросом: в качестве аргумента он приводит дело Жозефа Лесюрка, безвинно обезглавленного в 1796 году по обвинению в грабеже и убийстве, говоря, что примера одного безвинно казненного человека достаточно, чтобы запретить гильотину навсегда.

Повесть Гюго, которую Достоевский назвал «самым реалистичным и правдивым» из всех его произведений, представляет душевные муки приговоренного к смерти так, что его можно даже считать первым великим образцом экзистенциалистской литературы. О преступлении безымянного автора дневника ничего не известно, поскольку Гюго волнует не преступление и наложенное на него наказание, не вопрос закона и власти, а мысли осужденного в часы перед казнью: как он боится, как ему тревожно. По сравнению с этим вопрос, заслужил ли он такой приговор или нет, становится второстепенным. Это не связано с тем, что происходит в нем перед неотвратимым уничтожением. Он дрожащее инстинктивное существо, бьющееся в поймавшей его сети институтов. Арест, судебный процесс, вынесение приговора, тюрьма, дом скорби и, наконец, казнь: безымянный заключенный находится во власти столь же безымянных и безликих учреждений. Тюремные охранники ведут себя человечно, некоторые пытаются облегчить его положение, присланный священник тоже настроен дружелюбно, но все тщетно: у учреждений нет лица. С точки зрения учреждений, лица нет и у осужденного, он всего лишь дело с номером. «Тюремщики, номерные, ключари (я не сержусь на них) говорят и смеются и считают меня не более чем вещью»[76], – говорит он. О Йозефе К. будут так же говорить в его присутствии: между чувствующим, мыслящим, испуганным или даже беззаботным осужденным и судебным разбирательством, действующим как независимая машина, нет никакой связи. Осужденный, если смотреть на него с той стороны, – заменяемый объект; если смотреть отсюда, он – одноразовое живое существо, чья жизнь никогда не повторится и чьи страдания и ужас никогда и ничем не будут искуплены. Ничто не даст ему смысла. Полное отсутствие смысла характеризует охватывающий приговоренного к смерти человека ужас, который сам по себе не служит ничему: его нельзя искупить в неведомом будущем, нет оснований верить в то, что, подобно героиням пьесы Чехова «Три сестры», «еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем». Смертник Гюго, бьющийся в тисках учреждений, словно оторван от мира. «До смертного приговора я чувствовал, что дышал, жил, трепетал в той же среде, что и другие люди; теперь же я ясно увидел какой-то забор между мною и миром»[77].

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь