Онлайн книга «Элегии родины»
|
— Я так раскаиваюсь, меери джаан. — О чем, мама? Ты ничего такого не сделала, чтобы каяться… — Ты там был такой счастливый. — Где? — Там, дома. Тебе всегда там было так хорошо. Я помолчал, тронутый ее словами. Ее кончина была так близка, и ее эмоции были ясны как никогда, и никогда так не сияло ее лицо. В такие моменты от ее красоты сердце начинало ныть. — Отчего же ты сожалеешь? — Здесь я тебя таким никогда не видела. — Ну, мам, не знаю… — Нет, нет, – сказала она с подкупающей твердостью. – Никогда. – И тут же сразу сменила тему: – Ты этого не знал? — Чего? — Что там ты был счастливее? Я улыбнулся, удерживая ее внимание, пока думаю. Наиболее яркие воспоминания детства сохранились у меня от жизни в деревне отца и от смежных комнат в большом бунгало в Равалпинди в семье моей матери. Мне нравилось там быть, но я никогда о них не вспоминал, когда мы возвращались. Во всяком случае, не так, как она. В отрочестве я часто замечал, насколько счастливее она становилась, когда мы бывали в Пакистане. И я привык молиться Богу, чтобы она так же была счастлива и в Америке. — Мне было радостно, что ты радуешься, мам. Хорошо быть с родными. — Правда ведь хорошо? — И хорошо было в школу не ходить. — Ты не любил школу? – улыбнулась она с пониманием. — Не любил. — Прости меня. — Что ты заставляла меня ходить в школу? — Нет, – простонала она, и ее лицо вдруг исказило отчаяние. — В чем дело, мам? — Прости, что мы тебя сюда привезли. — Мама, у меня тут хорошая жизнь. Она посмотрела на меня долгим взглядом, будто недоумевая. — Хорошая? — Я вполне доволен. Ее лоб рассекла тревожная морщинка: — Мне так не кажется. — Но это так. Я всегда был слегка серьезен, да? Ты об этом? — Слишком серьезен. — Но это ж не значит, что я несчастлив. — Странное счастье. — Я делаю то, что люблю. Я писатель. Можешь себе представить? – Я улыбнулся. – И я вполне счастлив. Она рассматривала меня еще секунду, мило склонив голову набок, ее глаза источали любящую нежность. — Тогда я тоже счастлива, – сказала она наконец. И, почти как замечание про себя, добавила: – Мне тут никогда по-настоящему не нравилось. — Я знаю, мам. — Знаешь? Она удивилась, но и обрадовалась, услышав это. Я кивнул. Ее лицо снова резко изменилось, сжалось от тревожной мысли. — В чем дело? – спросил я. — Только ты не сердись. — На что? — Ты стал одним из них. И пишешь о них. Не пишешь о нас. — Но я не выбираю темы, мам. Это они меня выбирают. — Ты можешь это изменить. Доев ладду, она закрыла глаза и откинулась на подушки, отдохнуть… Может, дело было в том, что меня все сильнее отвлекала ноющая боль внизу живота; может быть, просто восстановился наконец правильный порядок вещей, но я сейчас сидел рядом с ней, болезненное вздутие становилось все более неприятным, и я уже не мог понять своей долгой обиды по отношению к ней. Столько времени держать ее в себе, дать ей столько во мне сформировать, – это казалось бессмысленным. И внезапно простая мысль закрыла собой весь горизонт: в ожидании того, чего она мне дать не могла, не отверг ли я то, что она могла? Я встал, отвернулся от нее, от отца, который все еще сидел в кухне. Полез в штаны поправить. И как только я до себя дотронулся, боль стала острой и внезапной, как судорога. Удержавшись от вскрика, я направился наверх. |