Книга Элегии родины, страница 109 – Айяд Ахтар

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Элегии родины»

📃 Cтраница 109

Выступали вены на шее, пальцы рук и ног сводило судорогой, голова все сильнее и сильнее погружалась в подушки дивана, обычные медленные стоны сменялись чем-то таким, будто бы требовавшим от нее сил больше, чем она могла отдать. Но в основном она спала, и в медикаментозном тумане боль была терпимой.

Я сидел рядом, пока она дремала, и думал, что же такое (если вообще что-то) помимо телесной муки, ее преследует, что-то за пределами боли и страха большей боли. Я думал, какие неразрешенные вопросы ее жизни повисли в этой наркотической тьме. Вчитывался в мельчайшие перемены выражения ее лица и хотел постичь ее внутреннюю жизнь – как жизнь персонажа в книге. Такая у меня была привычка – представлять себе внутренний ландшафт других и рисовать их портреты – в конечном счете по модели, которую я знал лучше всего: по себе. Я знал, что наблюдая, как умирает мать, я в основном смотрю в зеркало. И знал, что это почти бесполезно. И все равно смотрел.

Почти бесполезно, но не совсем. Потому что все эти литературные рассуждения о ее тайном подведении итогов подвели меня к пониманию, насколько мало я реально ее знал, и столкнули меня лицом к лицу с глубочайшим разочарованием моей жизни: вопреки ежедневной демонстрации любви, внимания, самопожертвования, неустанной материнской заботы я никогда по-настоящему не ощущал ее любви ко мне. Никогда не чувствовал себя любимым, потому что не знал, кто меня любит, и никогда не был уверен, что она знает, кого или что она любит. Она так часто жаловалась на мою многолетнюю отстраненность, неумение проявлять нежность или говорить с ней о своей жизни и чувствах – ее дневники полны наблюдениями, как я замкнут и немногословен, и как ей от этого тяжело и обидно. Я никогда не чувствовал, что она меня видит – или, точнее, никогда не был уверен, что личность, которая на меня смотрит, это реально и воистину она, и реально и воистину смотрит именно на меня. Я видел теперь, что причиной работы всей моей жизни – чтение, литература, театр – отчасти была погоня за такой простой вещью, как взгляд моей матери, взгляд, который она рада была отдать книгам. Совпадение ли, что я тоже в детстве искал уюта в книгах? Разве я не жаждал ее внимания? Не этого ли я по-настоящему хотел, когда льнул к ее теплому телу на диване, пока она читала, и в руке у меня тоже была книга? Столько раз, когда я еще даже не умел читать, а только притворялся, – мне хотелось быть к ней ближе. Я живо помню один снежный день, яркое зимнее сияние в глазах матери, прочитывающих страницу за страницей, а я смотрю на нее искоса, ревнуя к предмету, который так ею распоряжается, и желая тоже как-то попасть под этот быстрый и живой взгляд. Так удивительно ли, что даже слов на странице мне в конце концов стало мало? Что даже они мне нужны были лишь чтобы поразить безличное море лиц средствами сцены? И дело было не в пренебрежении или невнимании – а в ее открытости или закрытости для меня.

Я никогда не чувствовал, чтобы она была открытой со мной.

Кроме как в Пакистане.

Один из последних нормальных разговоров, который случился у нас с ней, пока она еще была в себе – а ее привычная сдержанность смягчилась из-за близости конца – был о Пакистане, о ее и моем к нему отношении. Она сидела, пощипывая кусочек свежеиспеченного ладду из довольно большого нового индо-пакистанского продуктового магазина, открывшегося от нас в паре миль к западу, в торговых рядах за казино, в котором во времена моего детства была средняя школа. (Меня удивило, что нас в этом районе осталось достаточно, чтобы оправдать щедрые размеры нового магазина с его рядами упакованных наанов и далов, пакетами басмати, масал, и пакорской смеси, и смесей бирани, с ошеломительными грудами кайенского перца, куркумы и молотого кардамона, жестянок с гхи и бутылки горьких пикл, с рядами свежей мяты, кориандра, метхи, наших природных фруктов – манго, гуавы, личи, пенджабских кину; возле касс тянулся длинный прилавок сластей деси в любой известной форме, в частности, барфи и ладду, которые мать считала такими вкусными, каких никогда не пробовала даже «там, дома» и которые отец не забывал покупать несколько раз в неделю, – последние из ее вкусовых радостей). Она мусолила этот кусочек бесан ладду, и бежевая крошка прилипала к губам, как вдруг она перестала жевать. Челюсть отвисла, глаза запали, и голос задрожал от внезапного сожаления:

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь