Книга Марсель Пруст. Смесь, страница 57 – Ролан Барт

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Марсель Пруст. Смесь»

📃 Cтраница 57

Здесь, на середине моего пути, на вершине моей частной жизни, я обнаружил два эпизода (по правде говоря, я читал их столько раз, что не могу датировать). Первый взят из большого романа, каких теперь, увы, не пишут, «Войны и мира» Толстого. Я говорю не о книге, а о потрясении, и вершина этого потрясения для меня – смерть старого князя Болконского, последние его слова дочери Марье, вспышка нежности, которая под нажимом смерти раздирает этих двоих, которые любили друг друга, никогда не произнося речей о любви (ведь это пустословие). Второй эпизод взят из «Поисков» (это произведение появляется здесь совсем в другом качестве, чем в начале моей лекции; теперь я себя отождествляю не с писателем, а с Рассказчиком), а именно о смерти бабушки; это рассказ небывалой чистоты; я имею в виду, что горе в этом рассказе абсолютно чистое, оно никак не комментировано (в отличие от других эпизодов «Поисков»), и жестокость смерти, явившейся навеки их разлучить, рассказана только через предметы и косвенные события, такие как остановка в павильоне на Елисейских полях или бедная голова, раскачивающаяся под прикосновениями расчески Франсуазы.

Из этих двух эпизодов, из эмоций, которые они всегда во мне оживляют, я извлеку два урока. Сперва констатирую, что я их принял (другого слова не подобрать) как «моменты истины»: литература (потому что ведь речь о ней) внезапно начинает полностью совпадать с страданием невероятной силы, «криком»; на читателя, который вспоминает или предвидит долгую разлуку с любимым существом, наваливается нерешаемый вопрос: какой Люцифер создал одновременно любовь и смерть?

У «момента истины» нет ничего общего с «реализмом» (кстати же, он отсутствует во всех теориях романа). Если предположить, что мы согласимся считать его аналитическим понятием, «момент истины» предполагает признание пафоса в его простом, не уничижительном смысле, а наука о литературе, странное дело, не очень-то признает пафос как фактор прочтения; обосновать это понятие мог бы нам помочь, наверно, Ницше, но мы еще далеки от патетической теории или истории романа; ведь чтобы ее наметить, пришлось бы согласиться раскрошить «главное» во вселенной романа, не включать суть книги в ее структуру, а, напротив, признать, что произведение волнует, живет, пускает ростки сквозь пространство «разрухи», которое щадит только некоторые моменты – собственно говоря, вершины, живое, заинтересованное чтение, в некотором роде следующее только по гребню горы; моменты истины похожи на прибавочную стоимость из анекдота.

Второй урок и, я бы сказал – вторая порция мужества, которую я извлек из этого жгучего соприкосновения с Романом, состоит в том, что приходится признать: произведение, которое нужно создать (раз уж я себя определяю как «того, кто хочет писать»), активно воспроизводит, не проговаривая этого, чувство, в котором я был уверен, но мне очень трудно его назвать, потому что я уже не могу вырваться из круга избитых слов, недостаточно точных из-за того, что их употребляли как попало. Ничего не поделать, могу только сказать, что чувство, которое должно одушевлять эту книгу, сродни любви: что же именно? доброта? великодушие? милосердие? Может быть, просто жалость (или сочувствие), поскольку Руссо возвел это чувство в ранг «философемы».

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь