Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Сейчас мне кажется понятным всё происшедшее на репетициях моего «Сада» в Петербурге. Приехал вскоре после закрытия своего театра. Тридцать лет создавал его, а уничтожен он был в три месяца. Актёры лишились дома. Они встретили беду с достоинством аристократов. Сыграли премьеру (!) и попрощались со сценой. Хотелось рассказать о времени потерь, о том, как его надо встречать, как трудно располагаться в новом пространстве. Но сам я был в шоке. В ушах звенело, ещё слышались крики толпы, ахи-охи, ликование победителей и т. п. Как известно, зажатый актёр ведёт себя подчёркнуто развязно или нарочито сдержанно. Я репетировал нарочито сдержанно. Утрата не позволяла смотреть на героев с необходимой дистанции. Пропала ирония. Не хотелось потешаться над близорукостью Гаева, к чему стремился исполнитель роли. Ужаленный неожиданной приобщённостью к политической деятельности, он бросал репетиции ради заседаний и точно знал, что надо вырубать и как строить. По сути, ничем не отличался от Пети, с его «вся Россия – наш сад». А с Петей, как известно, спорить бессмысленно. Другой знаменитый артист произносил разоблачительные речи. В характере Раневской, самой обаятельной чеховской женщины, он видел причину всех российских бед. А я думал: имеем ли мы право выставлять счёт другим? Не лучше ли проникнуться состраданием к людям, теряющим сад, по которому гуляла их покойная мама? Но и с этим актёром я не спорил. Опыт беды приучает к снисхождению. И это тоже беда. К тому же есть понятие – чеховский актёр. Оно вмещает не только владение тонкими технологическими навыками, но, может быть, прежде всего особый строй души. В этом пришлось ещё раз убедиться, работая со Светланой Крючковой. Назначая её на роль, хотелось уйти от педалирования порочности и болезненности Раневской. Десятки подобных Раневских развинченной походкой разгуливали по сценам, как только пропала боязнь быть обвинёнными в «извращении классики». Это раздражало. Хотелось представить чеховскую героиню полной жизненных сил, женщиной импульсивной, безудержной, широкой, щедрой, отзывчивой, доверчивой, отчего она и терпит крах. Я представлял, как быстро запуталась Любовь Раневская в тенётах парижской жизни, оставшись без любимого, без дачи, без денег, одна, «на пятом этаже», в обществе случайных людей, паразитирующих на лучших свойствах безрассудно непрактичной, по-своему очаровательной натуры. И как быстро по весне она оживает вместе со своим садом, и как вновь бросается навстречу неизвестности в иллюзии, что где-то кто-то нуждается в её помощи. Хотелось открыть для себя новые черты в знакомом характере. Алла Демидова заметила мне: «Но ведь Раневская – парижская женщина». Именно такой была Линда Руммо в моей первой интерпретации «Вишнёвого сада». Теперь увлекало другое – русская женщина, волею случая заброшенная в Париж. Поначалу работали весело, в согласии. Казалось, желаемое достижимо. Но потом началось невообразимое. Между Крючковой и её партнёром произошёл на репетиции скандал (на мой взгляд, спровоцированный третьим лицом). БДТ переживал тогда то, что проходят все театры, потерявшие лидера: по инерции следовал по проложенной колее, боясь свернуть с неё, чтобы не скатиться под откос. Поэтому Кирилл Лавров сделал всё, чтобы происшествие не повлияло на работу. Но моя Раневская закусила удила и вступила в борьбу. С кем? Понять не могу. С партнёром, с руководством театра, со мной? Со всеми. |