Онлайн книга «Замри. Роман с театром»
|
Как Колобок, который бахвалился, что ото всех ушел, мы баюкали себя старыми историями. Гудзук напоминал о восьми начальниках Управления театрами, каждый из которых учил нас жить, о демонстративном уходе министра культуры со сдачи спектакля, о погромных статьях, о том, как запрещали праздновать юбилей театра, как не выпускали за рубеж, и… предлагал идти спать или пить водку. Мы же вспоминали, как удалось отстоять Гудзука, несмотря на решение коллегии министерства о его снятии. По сравнению с теми днями нынешние были денёчками – в самом деле, пошли спать! «Вы ещё тут?» Город полнится слухами. Приходя на репетицию, актёры улыбаются – как, вы ещё тут? Оказывается, их повсюду спрашивают – уезжаю ли я? Не то в Израиль, не то в Америку. На встречах со зрителями им регулярно присылают записки – почему я не даю хода молодым латышским режиссёрам? И тому подобное… Молодая латышская актриса рассказывает: «Прихожу в букинистический магазин обменять книги. Обращаюсь к продавщице: — Пожалуйста, возьмите вот Регину Эзере, а мне дайте Курта Воннегута. — Вы меняете Эзере на Воннегута? — Да, у меня два одинаковых издания Эзере. — Вы меняете Эзере на Воннегута? — Да, а что вас смущает? — Теперь я понимаю, почему вы работаете в таком театре». Такой театр Что же это за театр, в котором работала Ингуна Земзаре, решившаяся обменять Эзере на Воннегута? Ответить столь же трудно, как рассказать о человеке, с которым сроднился слишком близко. Надеюсь, его облик высветится по мере рассказа, сложится из отдельных черт, мимо которых не пройти. По-своему он был уникален. Две труппы – латышская и русская. Два здания, одно руководство и технические цеха. Но главное – актёры, представляющие разные культуры, были объединены единой театральной методологией и общностью художественных устремлений. Во многом благодаря капризу истории он стал прообразом того «театра наций», мечта о котором не покидает театральных фантастов. Когда создавался такой театр с двумя национальными труппами, цель была очевидна: доказать, что коммунистическая идеология выше национальных различий. Театр же свидетельствовал о другом: для людей всех национальностей культура и человечность могут быть выше идеологии. Взяв модель, которую ему подкинули, театр словно посмеялся над её создателями. Наверху придумали и ждали одного, а обернулось совсем по-другому. Театр утверждал превосходство вечных ценностей над преходящими. Что было естественно – на то и театр! Спектакли создавались с верой, что даже в самых нечеловеческих условиях люди способны быть людьми, оставаться на той высоте сознания, которая свойственна была Райнису, Булгакову, Чехову. Было Я ставил эти пьесы по-русски, по-латышски, по-испански, по-эстонски, репетировал с немецкими и американскими актёрами. И каждый раз возвращался к вопросу – почему? Почему Чехов нас не отпускает? Надо восстановить в памяти первые впечатления от чеховских пьес и попытаться всё-таки ответить на беспокоящий вопрос. Из самых первых завораживающих впечатлений: капризные изгибы женских шляп; крик «Ау! Гоп-гоп!» за садом; убитая птица; ночное кофепитие после парижской поездки; запах серы; рассвет после пожара; старый слуга; писатель с удочкой; колотушка сторожа; чайный стол под тополем, эстрада на берегу озера и редкие слова – Масленица, секундант, торги, пачули, анчоусы, Шопенгауэр, тальмочка. |