Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»
|
Глава 4. Имена и неименуемое Но, чтобы понять, почему греки избегают понимания сада, луга или поля как некой устойчивой фиксированной формы, которая отсылает к идее красоты, лучше всего, пожалуй, обратиться к проблематике имен и, шире, логоса. Ведь именно имена (и словесные понятия) – это то, что фиксирует мир, называя его составляющие. Имена дробят неопределенность видимого и делают это видимое мыслимым, представимым. И тут мы сталкиваемся с целым рядом проблем и противоречий. Первая греческая генеалогия мира принадлежит Гесиоду. Здесь возникновение «космоса» описывается как миф, принимающий форму генеалогии богов, титанов, стихий, и все они получают имена в этой генеалогии. Вот начало собственно описания генезиса мира: Прежде всего во вселенной Хаос зародился, а следом Широкогрудая Гея, всеобщий приют безопасный, Сумрачный Тартар, в земных залегающий недрах глубоких, И, между вечными всеми богами прекраснейший, – Эрос Сладкоистомный – у всех он богов и людей земнородных Душу в груди покоряет и всех рассужденья лишает. Черная Ночь и угрюмый Эреб родились из Хаоса. Ночь же Эфир родила и сияющий День, иль Гемеру: Их зачала она в чреве, с Эребом в любви сочетавшись. Гея же прежде всего родила себе равное ширью Звездное Небо, Урана, чтоб точно покрыл ее всюду И чтобы прочным жилищем служил для богов всеблаженных; Нимф, обитающих в чащах нагорных лесов многотонных; Также еще родила, ни к кому не всходивши на ложе, Шумное море бесплодное, Понт. А потом, разделивши Ложе с Ураном, на свет Океан породила глубокий, Коя и Крия, еще – Гипериона и Иапета, Фею и Рею, Фемиду великую и Мнемосину, Златовенчанную Фебу и милую видом Тефию[114]. Гесиод предлагает нам генеалогию мира как генеалогию богов. Вся она состоит из списка имен, хотя некоторые имена вроде Черной Ночи, Звездного Неба, Шумного моря – Понта или Океана – скорее общие понятия, но при всем том и они несут на себе сильный отпечаток персонификации. Эта персонификация природных явлений и сил позволяла организацию культа этих персонифицированных явлений. Есть основания считать, что колебания между абстракциями и их персонифицированными версиями происходили уже в Древней Греции. Так, у Гомера в «Илиаде» Фемида (упомянутая Гесиодом) в начале 20‑й песни «бессмертных к совету / Всех призывает с холмов олимпийских…»[115]. То есть она тут полностью персонифицирована и присутствует на совете богов. Зато в иных местах («Илиада» II, 73; «Одиссея» XIV, 130) существительное ϑέμις означает «то, что установлено», «установленное традицией, обычаем, правом». Карл Рейнхардт даже задавался вопросом, не была ли Фемида первоначально божеством земли, подобным Гее[116], и только потом стала воплощением закона, или же, наоборот, первоначально она была абстракцией права, постепенно превратившейся в «протобогиню»[117]. Ведь в «Прометее» (210–211) Эсхила Прометей говорит: «Но мать моя, Фемида-Гея (много есть / Имен у ней одной)…»[118] Точно так же Гомер неоднократно употреблял слово μνημοσύνη для обозначения памяти, воспоминания как абстрактных понятий. Но после того как Гесиод назвал Мнемозину матерью муз[119], абстрактное понятие начинает обозначаться как μνήμη[120]. Эта неопределенность может быть связана с тем, что все мифические генеалогии прежде всего являются списком имен. И помогают организовывать эти списки в значимые иерархии. Какие-то имена оказываются наверху, какие-то ниже. Кроме того, они связываются родством по горизонтали. Эти системы родства создают своего рода политические и этические системы общества. Этому служит и откровенно мнемонический характер списков, призванных запечатлеться в памяти. Клеманс Рамну пишет: |