Книга Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы, страница 186 – Михаил Ямпольский

Авторы: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ч Ш Ы Э Ю Я
Книги: А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Ы Э Ю Я
Бесплатная онлайн библиотека LoveRead.in

Онлайн книга «Невозможность сада. Древние греки и изобретение динамической формы»

📃 Cтраница 186

Глава 36. Сад памяти и семена письма

Трансформация душ в их отношении с садом была описана Платоном в «Федре» в контексте разговора о письме и памяти. Хорошо известно двойственное отношение Платона к письму. В «Федре» он приписывает изобретение письма египетскому богу Тевту, который приходит к царю Тамусу (идентифицируемому с богом Аммоном) и предлагает ему сделать египтян более «мудрыми и памятливыми» с помощью этого средства. Тамус не соглашается с Тевтом в его оценке письмен:

В души научившихся им они вселят забывчивость, так будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами…[920]

Главный порок письма – это его пребывание вовне. Пользуясь современным лексиконом, можно назвать его отчужденным от человека состоянием. Именно это отчуждение письма и позволило таким теоретикам, как Барт и Фуко, писать о смерти автора. Будучи средством (фармаконом), имитирующим память, оно находится вне человека и его памяти. Принципиальным пороком письма Сократ называет его оторванность от адресата. Письмо в его классическом виде обращено ко всем, а следовательно, ни к кому. Сократ сравнивает письменный текст с эйдолонами – статуями:

…дурная особенность письменности, поистине сходной с живописью: ее порождения стоят, как живые, а спроси их – они величаво и гордо молчат. То же самое и с сочинениями: думаешь, будто они говорят, как разумные существа, но, если кто спросит о чем-нибудь из того, что они говорят, желая это усвоить, они всегда отвечают одно и то же. Всякое сочинение, однажды записанное, находится в обращении везде – и у людей понимающих, и, равным образом, у тех, кому вовсе не подобает его читать, и оно не знает, с кем оно должно говорить, а с кем нет[921].

Эту безадресность письма Сократ даже сравнивает с первыми прорицаниями архаического Зевса Додонского, когда простодушные селяне считали, что дубы и скалы способны говорить правду.

Давно замечено, что платоновская критика письма во многом совпадает с аналогичной критикой у Алкидаманта, хотя до сих пор точно не известно, какой текст предшествует какому – Платона или Алкидаманта. Как замечает Стивен Скалли, это совпадение указывает на наличие в то время, когда Платон писал «Федра», острой полемики между риторами, включая Исократа, о роли письма в ораторстве. Граница проводилась между теми, кто писал речи и обычно обозначался как poietes logon, то есть «делатель, ремесленник речей», и теми, кто в основном импровизировал и кого называли rhetor[922]. Алкидамант яростно атаковал «делателя речей» и письмо вообще[923]. Совершенно в духе Платона он писал, что письменные речи не должны считаться речами, но «картинками» (eidola), и сравнивал их с бронзовыми статуями, правда, отмеченными гораздо более слабой красотой и симметрией, чем настоящие статуи[924]. И он же указывал на то, что импровизированная устная речь гораздо больше похожа на живые тела, чем на статуи. Есть у Алкидаманта и интересные размышления о памяти и припоминании. По его мнению, во время импровизации оратор откликается на контекст, а потому мобилизует живую память опыта, а не книг.

Вход
Поиск по сайту
Ищем:
Календарь