Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
Познакомились все на торжественном открытии конференции в Доме дружбы. Все было устроено под большое декольте, собран крем де ля крем правовой науки и тяжелая артиллерия из высоких юридических чинов, что работало на контрасте с развязными хипповатыми молодыми англичанами. Особенно забавной была еще одна деталь. Поскольку многие демобилизованные по ранениям солдаты Великой Отечественной по причине забытых знаний точных и естественных наук, как рыба на нерест, шли учиться на юристов, среди пожилых правовиков было немало инвалидов, и весь этот сбор в Доме дружбы был немного похож на шефский приезд молодых комсомольцев в подопечный Дом ветеранов. Ветераны, понятное дело, из английского тоже знали в основном «хенде хох» и «Гитлер капут», так что общение обещало быть живым и интересным. Аня села со своей троицей, через полчаса на них начали коситься, потому что они смеялись громче бормотания докладчика и к концу первого дня научной конференции стали почти приятелями. Все трое условных Аниных англичан были довольно занятными и симпатичными персонажами, а румыно-израильтянин так просто красавцем. К тому же часть лица его была прошита синеватыми точками от близкого взрыва, и оказалось, что он вовсю воевал с арабами, что делало его окончательно неотразимым, почти что Рембо. После заседания поляк и новозеландец с другими англичанами поехали на автобусе осматривать достопримечательности, а Рембо попросился в Музей изобразительных искусств, и Аня поволокла его туда. Была ранняя осень, народ уже предусмотрительно одевался потеплее и не форсил, поэтому принаряженная, цокающая шпильками Аня и весь в стильно мятом и льняном англичанин сразу выделялись из толпы. Они громко болтали, смеялись, непривычные тогда к иностранной речи прохожие оглядывались им вслед, и Ане показалось вдруг, что она словно вышла за флажки своей ежедневной размеренной и рутинной жизни, что она уже немножечко не здесь и перемены подходят вплотную. От всех английских гостей и особенно от Рембо исходило такое ни с чем не сравнимое и непривычное ощущение внутренней свободы, что она манила за собой, как звук дудочки гамельнского крысолова, и устоять перед ней не было сил. Аня и Рембо прошли по залам музея. Гость оказался еще и знатоком и любителем живописи, Аня в нарушение всех правил прикрывала его, когда он фотографировал, и эта общая хитрость тоже сближала. В одном из малоинтересных, проходных залов Рембо вдруг опять попросил его загородить и сделал несколько снимков какого-то старинного флорентийского здания XVI века. — А что тут интересного? – спросила Аня. — Да ничего, – ответил Рембо, – просто я в этом здании уже восемь лет снимаю угловую квартиру на четвертом этаже. Не люблю Лондон зимой и не ставлю занятий на зимний триместр. Живу во Флоренции в это время. Аня поперхнулась. Амплитуда ее географических колебаний исчерпывалась московской коммуналкой, старой, полуразвалившейся дачей в Томилино и пансионатом от завода «Знамя революции» в Новом Свете. Тот недолгий период, когда они с Севкой снимали комнату, пока не получили свою, она вспоминала, как кошмарный сон, потому что жилье сдавать запрещалось, от соседей надо было таиться, а хозяйка все время угрожала выселить. После музея Аня довезла Рембо до гостиницы и понеслась домой. Подойдя к подъезду, она вдруг впервые увидела его другими глазами. Словно на передержанной в проявителе фотографии резко обозначились все изъяны, уродства, заплаты и следы времени. То, на что она никогда раньше не обращала внимания, потому что так выглядели, с небольшими вариациями, подъезды всех известных ей домов, теперь нельзя было не заметить. И сбитые ступени, и облезлая, десятки раз перекрашенная дверь, и выбитое и заделанное фанеркой окошко, и ручка, державшаяся на одном гвозде. Внутри было еще страшнее. В подвальном этаже их подъезда был какой-то склад, и старая сетчатая шахта лифта начиналась оттуда. Вечером, когда тьму в подъезде едва рассеивала пятнадцатисвечовая лампочка, по внутренним стенкам шахты нередко шныряли крысы и недовольным шипением приветствовали входивших в подъезд. |