Онлайн книга «Следующая станция – Малаховка»
|
В объявленный день мы с мужем, с трудом вырвавшись с работы, галопом неслись по Первомайской улице в сторону кинотеатра «София». Время было на пределе, и я боялась, что опоздаем и нас не пустят. Но муж мой захихикал и сказал: «Оглянись по сторонам, нас таких много!» На мгновение притормозив, я присмотрелась к бегущим. Мама дорогая! Было впечатление, что сзади нас теснили петлюровцы, и все еврейское население Гольянова и Измайлова бежало, как от погрома, надеясь укрыться в киношке! «Равняйся на нос четвертого», – веселился муж, и мы продолжили забег. В кинотеатр было не протолкнуться, но все так счастливо улыбались друг другу, что казалось, будто мы или на местечковой свадьбе, или на учредительном съезде Бунда. Наконец все уселись, а по периметру одним плотным кольцом стали молодые маккавеи из отрядов еврейской самообороны, порожденных «Памятью» и баркашовцами, а другим – молодые милиционеры, призванные защищать то ли нас от погромщиков, то ли погромщиков от нас. Но радость встречи с прекрасным не могло омрачить ничего. Наконец начался концерт. Вышел пожилой подержанный еврей, шаркнул ножкой и прохрипел в микрофон: «Идн, шалом!»[19] И зал зарыдал… Концерт был чудовищный. Эти несчастные, кочевавшие по Сибири и Дальнему Востоку еврейские артисты, были немолоды, усталы и Ойстрахов среди них явно не наблюдалось. Они одинаково нестройно пели, тяжело и с одышкой плясали, пыля несвежими костюмами, бездарно играли сценки из старинной жизни черты оседлости и с фальшивым пафосом читали стихи. Идишем они владели так же плохо, как те, кто их слушал, так что артисты и зал отлично понимали друг друга. Но все это совершенно не имело никакого значения. Люди смеялись и плакали одновременно, поворачивались друг к другу с радостными, но залитыми слезами лицами, с блаженной бессмысленной улыбкой повторяли отдельные опознанные слова: «Мазл, гезунд, шиксе, геволт, мишигене», – и были абсолютно счастливы. Офонаревшие от этого зрелища менты недоумевали, что происходит, видимо, лишний раз убеждаясь, что понять этих евреев невозможно, и на всякий случай держась поодаль. Концерт длился часа три, и час еще благодарная публика бисировала. Ошалевшие и измотанные артисты, думаю, и не мечтали о таком успехе даже в ранней романтической юности. Наконец заваленные цветами, на плохо слушающихся ногах они уползли за кулисы, а красномордый народ, размазывая по возбужденным лицам слезы, помаду и сопли, потянулся к выходу. Я сама прорыдала весь концерт, периодически хохоча над самой собой. У выхода рядом с нами оказалась пожилая пара. Щегольски одетый профессорского вида седой дядька, аккуратно оберегая жену от толчеи, громко сказал: «Рива, какое же говно этот концерт! Но я взял билеты еще на завтра и на четверг! Где еще ты увидишь такой зал, да и вообще неизвестно, повторится ли это еще когда-нибудь при нашей жизни». Я рада, что при их и нашей жизни это, причем в большом разнообразии и куда более достойном исполнении, повторялось не раз и повторяется до сих пор, уже не вызывая ни такого ажиотажа, ни таких эмоций, но такого зала мы действительно никогда больше не видели. Зала абсолютного народного единства. Раскольников нового типа На четвертом курсе я должна была пройти обязательную прокурорско-следственную практику, для чего направилась в ближайшую к дому районную прокуратуру. И, как оказалось, день выбрала подходящий: аккурат за полчаса до моего прихода на вверенной территории в люке телефонного кабеля были обнаружены человеческие останки. И понеслось! Наставником моим назначили ненавидимого прокурором следователя Федю, и нам было велено лечь костьми, но не нарушить предусмотренных законом сроков, в которые на самом деле, если ты лично за руку преступника не схватил, ничего раскрыть нельзя. |