Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
Полка, куда я складываю то, что мешает думать ясно, — та самая, куда я убирала симпатию к Элайдже, запах дождя, тепло чужой руки на моей, — сегодня трещит. Я слышу это в темноте: тихо, по волокну, как старая фанера под мокрыми ботинками. Она не выдержит. Мне кажется, она и не должна. * * * Мама звонит в половине первого ночи. В Сиэтле — ночь, серый дождь, гул лифта в шахте. Во Флоренции — половина десятого утра: она пьет первый эспрессо, я слышу как она слегка ударяет ложечкой о блюдце, слышно радио — приглушенное, утреннее, чужой голос что-то бодро перечисляет. Эти звуки — моя родина. Не адреса: звуки. — Ты не позвонила, — говорит она вместо приветствия. — Я знаю. — Знаешь — и не позвонила. Это новая информация. Я прижимаю телефон сильнее. Голос у мамы ровный, утренний, и в нем — за привычной точностью — что-то, чего я не слышала раньше. Не упрек. Тоньше. Осторожность человека, который приближается к чужому болоту и пробует почву палкой. — Я собиралась, — говорю я. — Каждый вечер собиралась. — Знаю. Поэтому и звоню. Когда ты собираешься слишком долго — это значит, что звонок тебе дороже, чем ты готова заплатить. — Пауза, ложечка. — Я не спрашиваю, где ты. Я молчу. — Я не спрашиваю не потому, что мне все равно, — продолжает мама ровно. — Адрес — это то, что можно назвать вслух. А то, что названо вслух, могут попросить выдать. Я тридцать лет строю себя так, чтобы у меня было нечего выдать. Не отними у меня это, Алессандра. — Хорошо, — говорю я. И понимаю, что все эти недели я думала, что лгу ей. Я и вправду лгала — но не ей. Я лгала себе о том, что она знает. Мама выстроила неведение, как строят стену: вручную, из кирпичей, по одному. Она не знает города. Она не знает имен. Она знает только, что ее дочь улетела в тот же климат, из которого мы когда-то улетели с двумя чемоданами, и что возвращаться рано. — Расскажи мне что-нибудь, — говорит она, — что не имеет отношения к делу. Что угодно. Погоду. Еду. Чужого кота. Я рассказываю ей про ресторан без вывески. Про огромного седого человека с полотенцем через руку, который шестнадцать лет держит для одного посетителя столик у окна и шестнадцать лет обижается, что тот ест одно и то же. Про то, как он крикнул нам вслед про среду. Я рассказываю легко, почти весело, и где-то на словах «ни разу никого не привел» голос у меня делает то, что не должен, — на полтона вниз, на четверть секунды. Тишина в трубке длится ровно столько, чтобы я поняла: она услышала. Она всегда слышит. Когда мне было четырнадцать, я научилась у нее читать людей по интонациям. Я забыла, что она читает меня тем же способом с той же точностью. — А теперь, — говорит мама тихо, — одно слово о деле. Одно. Слово не выдается, слово не стоит адреса. Одно слово, дочь. Я смотрю на пол, усыпанный доказательствами. На распечатку, где подпись моей матери в графе «заявитель» — она ставила ее на продажу дома, ровным отчаявшимся почерком. На памятную записку. На слово «актив», которое вернулось ко мне бумерангом. — Работа, — говорю я. Мама молчит. Я считаю про себя: раз. Два. Три. Четыре. Пять. — Хорошо, — говорит она. И это «хорошо» — самое одинокое слово, которое я слышала в своей жизни. Потому что мы обе знаем, что это ложь — первая настоящая ложь между нами за тридцать один год, — и она приняла ее, и я ее подала, и теперь между нами лежит она, как между двумя людьми на пустынной дороге лежит чемодан, который никто не решается поднять. |