Онлайн книга «Привет из прошлого»
|
И последнее. Коул, человек дотошный, приложил к пакету то, что я не просила: внутреннюю переписку «Вестпорта» тех лет, уцелевшую в архиве банка, потому что прошла через банк как сопроводительные документы. Пять страниц. Одна — памятная записка, датированная годом, когда склад еще пах смолой, а не чужими планами. «Харди, Дж. Молодой инженер, рекомендуется [неразборчиво] как носитель компетенции. Перспективный основатель. Рекомендую структурировать поддержку через профильный инструмент без публичности. Горизонт — долгосрочный. Актив». Актив. Я читаю это слово и чувствую, как оно возвращается ко мне. Как бумеранг возвращается — плоско, со свистом, с той стороны, откуда его не ждут. Рычаг. Переменная. Инструмент. Я говорила так о нем — здесь, в этом номере, месяц назад, в первые ночи, раскладывая досье как хирург инструменты. Он муж Элеоноры. Он рычаг. Он средство. А она — двадцать лет назад, в кабинете, пахнувшем бумагой и чужими катастрофами, — открыла папку и написала про мальчишку с горящими глазами: носитель компетенции. Рекомендую. Долгосрочный. Актив. Я захожу в ванную. Холодный мрамор. Я включаю свет и смотрю на себя в зеркало — долго, дольше, чем позволяет приличие даже наедине с собой. Темные волосы. Прямые плечи. Лицо, которое не выдает ничего, — я отрабатывала его годами, и сейчас оно не выдает ровным счетом ничего, и это самое страшное. Потому что я знаю, что сейчас в этом лице. Ее лицо. В уменьшении, в другом климате, с другой фамилией — но то же. Женщина, которая открывает папку и пишет про живого человека: актив. Женщина, для которой «долгосрочный горизонт» — это не про любовь и не про дело, а про удержание контроля. Разница между нами измеряется не методом — метод, как я сегодня убедилась, один, до последней формулировки. Разница в мишени. И в том, кто из нас успел назвать расходным материалом себя. Я никогда не думала о нем как о человеке, — повторяю я себе, как повторяла раньше, в первую неделю, и формула не работает впервые. Она осыпается, как высохший клей. Я думала. Все эти недели — вопреки протоколу, вопреки плану, вопреки самой себе — я думала о нем как о человеке, и именно это сейчас спасает меня от того, чтобы стать ею полностью. Осталось недолго. Осталось ровно столько, сколько я еще смогу держать. Телефон вибрирует. Риккардо, Милан: «Запрос по нашей структуре. Из Сиэтла. Отвечал по протоколу, как ты сказала. Но запрос был второй за месяц. Здесь кто-то очень аккуратный». Я знаю, кто. Я вижу ее — в кабинете с видом на залив, с поднятым левым плечом, с ручкой, которая не ставит точек там, где можно не ставить. Она сужает коридор. У нее есть преимущество: она ищет фантом. У меня есть преимущество: я уже знаю, что она сделала с моей семьей, — у меня есть бумага, печать и даты. Двадцать лет назад эти два преимущества сошлись бы в идеальное оружие. Сегодня я сижу на полу номера, среди распечаток, и не могу заставить себя испытать то, что должна испытывать охотница: воодушевление. Вместо него — тишина. Такая, как бывает в доме, где только что выключили последний работающий прибор. * * * В среду я прихожу к зеленой двери. Не потому, что записалась. Потому что ноги приносят меня сами — по мокрому тротуару, мимо парикмахерской, под ее козырек, ровно напротив. Восемь вечера. Внутри тепло, пар на стеклах, я вижу угол: столик у окна, накрыт на двоих, хотя пришли пока не все. Сальваторе носит над залом свое полотенце и свой голос, и мне отсюда, через улицу, слышно, как он кому-то обещает, что паста сегодня «как у Бога за душой». |