Онлайн книга «Пламя Венеции»
|
— Что же, я выгоню собственного сына? — Выгонишь. Объяснишь. Нельзя вот так являться из ниоткуда и претендовать на все. — Ты не понимаешь, это слишком сложно. Тициано был неправ. — Тициано не создан для таких психологических войн. — А я? — Не переоценивай себя. Ты тоже, в сущности, бесхитростная. Все началось тогда – а может, и раньше, – но Тициано почувствовал себя преданным, силы в нем иссякли. Словно снегопад, мастерскую накрыла пелена усталости. Елена искала его, хотела обсудить «Цветные стекла», а он уклонялся. — Может, есть идея для нового проекта? — Нет. — Увидимся в субботу, обсудим? — Нет. За проведенную вместе жизнь Елена привыкла видеть его вспыльчивым, яростным, но впервые видела потухшим – и не знала, как быть. При мысли, что она его недостаточно поддерживает, ей становилось невыносимо. Она его любила. Просто мастерская вдруг перестала быть их убежищем – местом, где они всегда находили друг друга, где им всегда было лучше всего, – и превратилась в пространство нейтральное, если не враждебное. Тогда они старались бывать где-нибудь еще. По субботам ходили на рынок, потом в Академию за туфлями-фурланами, вместе оказались на финале премии Кампьелло, где дель Джудиче соревновался со «Взлетом тени над землей» и не выиграл. И все-таки между ними что-то было – даже не ссора, а отчуждение, та раздраженность, которая появляется, когда все разлаживается, – и в конце концов даже Елену стала тяготить апатия Тициано. Он качал головой: «Всё не так с тех пор, как появился Улиссе», а она твердила, что нет, их жизнь не изменилась, что нужно лишь быть осторожнее, чтобы ее не потерять. Но Тициано был прав, и Елена это знала. Однажды они вышли вместе на обед и веселились, выискивая двойников группы Take That за соседними столиками, а когда вернулись в цех, не нашли у печей никого. Все были снаружи, в саду, сидели на земле. Все, кроме одного, – тот стоял: Улиссе. Он завладел толпой, превращал их в союзников. — А в пустыне были колодцы? — Мало. И пропустить ни одного было нельзя – мы бы умерли без воды. — Что поразило тебя больше всего? — Яйца динозавров. Подумать только – они так и не вылупились за миллионы лет. Ирма лежала на кровати – белые волосы растрепаны, лицо отекшее, руки и ноги безвольные, как у тряпичной куклы. Она больше не выходила из дома. И уже и не выйдет. Все рухнуло разом, и Тициано казалось, что она сама так решила: поняла, что час настал и незачем разыгрывать комедию, тянуть время, становиться обузой, – а кроме того, вера ее была непоколебима, смерти она не боялась, хотела лишь одного – снова увидеть Итало. Тициано приходил к ней каждый день. Он нанял сиделку, украинку, но старался быть рядом как можно больше и иногда даже ночевал в своей старой кровати. Однажды, в полудреме, пока он лежал рядом, она зашептала: «Холодильник…» Тициано смотрел на нее с нежностью. «Подай расческу, мне нужно к президенту Пертини», – сказала она как-то раз; «Хоть бы Муссолини убили», – вырвалось у нее в другой; «Ох, как облысел Кевин Костнер…» Она смотрела в окно – закат, кривая колокольня Сан-Пьетро, – но что видит, было непонятно. Иногда жестикулировала молча. И все-таки детей и внуков она узнавала – всех до единого. И время от времени спрашивала про Маргеру. «Трубы еще дымят», – повторяла она до последних дней. |