Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
Свалил. А Элия так и осталась торчать у порога. Знала ведь, что кузнец дело калякает: сарай-то она срубила, да внутри — тишина сухая. Надобно было искать тех, ради кого весь этот сыр-бор затевался. Наутро поперла по переулкам. Тобиас таскался следом — он Ауру знал как свои облупленные пальцы, ведал, в каких конурах ютится народ, у кого войнушка родителей под дерн уложила. Чесали от хаты к хате, и Элия толковала с народом. А на неё зыркали — кто с дурным испугом, а кто с надеждой, и хрен поймешь, чё из этого тошнотворнее. В первой конуре сидела баба с тремя мелкими. Торговала на базаре всякой дрянью, клешни от мороза синие. Рявкнула сразу: мелких не отдаст, потому как кроме них у неё ни хрена под этим небом не осталось. Во второй хате кряхтел дед с пацаном. Буркнул, что подумает, да и выпнул за порог. В третьей — ни души. Дверь доской заколочена, а соседи плюнули: умотали, мол, на юг от голодухи. К вечеру Элия приплелась в лечилку выжатая, как старая тряпка — от этой толкотни устала сильнее, чем от бревен. Не соображала она, как к людям подкатываться. Раньше, может, и умела, а щас каждое слово из глотки лезло с трудом, чужое и корявое. — Ты ж на них с обухом прешь, — выцедил Тобиас на обратной дороге. — Вваливаешься и с порога: «А ну отдавайте мелких!». Вот они и сцут. — Не ору я так. — Глазами оруешь. Зыркаешь так, будто они тебе с потрохами задолжали. Элия замерла на брусчатке. Глянула на него и сообразила: прав. Не умела она просить да сопли жевать. Умела пластать, умела гвозди вбивать, умела через силу пёрти. А сидеть и ждать, пока баба надумает, — вот тут кишка тонка была. — И чё делать? — выплюнула она. — Да просто рядом потрись. Покажи, что твоя конура — не тюряга, а нормальное место, где мелких не сожрут. Дай им привыкнуть. Она подбородком мотнула. Не знала, как это — «потереться», да попытаться надо. Всегда пыталась. Через пару дней снова приплелась к той бабе с огурцами. Про приют ни полусловом не обмолвилась. Просто села на корточки в грязь и стала помогать овощ сухой разгребать. Баба вылупилась, да не прогнала. Так и ковырялись молча. А как Элия встала сапоги отряхивать, баба буркнула: — Завтра прилазь. Завала много. Чесала к ней неделю подряд. Ящики мыла, дрянь всякую таскала, с мелкими бубнила — те сперва за юбку материнскую жмакались, а потом ничего, вылезли, стали носом крутить. На восьмой день баба отрезала: — Насовсем не отдам. А днем пусть у тебя болтаются, если можно. — Не в падлу, — ответила Элия. Вот и началось. К концу месяца в приюте колобродили пятеро мелких. Утром прибегали, вечером сваливали, а Элия учила их тому, чё сама соображала: бинты крутить, клешни перед жратвой мыть да по харе друг друга не смазывать. Никакой учительницей она не была, да просто торчала рядом — и пацанве этого хватало за глаза. Тобиас после лечилки прибегал с ними в кости перекинуться. Марк с торга засахаренные корушки таскал. Герд во дворе качель срубил из сухого дуба — мелкие гоняли на ней до темноты, и их ржач стоял на всю округу, аж у лечилки слыхать было. Однажды вечером Элия сидела на крыльце, зыркала, как пацанва в пыли возится. Думала про Миру — та бы сейчас от гордости лопнула, думала про Лунного с Ночным, что межу на севере делят, да про себя, прошлую и нынешнюю. |