Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
Элия скосила глаз: рожа у Марка, когда он про девку плел, становилась мягче, разглаживалась, будто старая рана переставала ночесь ныть. — Вспомнила чё про неё? — спросил он. — Не-а. Имя одно. Да про собак вот. — Она всех любила, — выцедил Марк. — Даже скотов, которым по морде смазать надо было. Поперли дальше стучать. И Элия прочухала, что между ними с Марком плесень сошла — не то чтоб сдружились, а так, зацепились друг за друга через ту девку, что прикопана на холме. К концу второй недели скелет приюта встал. Элия торчала перед ним в сумерках, когда все уже свалили, и зыркала на деревянные ребра. Кривоватый выходил, где-то стропило съехало, да только стоял. Крепко стоял. — Красивый будет, — выдохнула она в темноту. — Уж точно не паршивый. Повернулась — Тобиас сзади плетется, вытирая засаленные ладони о штанины. — Чё не свалил? — спросила. — За тобой приглядеть. Ты же за работой про жратву забываешь. — Ничего я не забываю. Просто не лезет. Парень подошел, встал рядом, уставился на брусья. — Мира бы орала от радости, — выцедил он. — Думаешь? — Знаю. Всегда бубнила, что ты упертая. Что если тебе в башку вдолбится — хоть гору своротишь, а сделаешь. Элия глянула на него. Закат брызнул в харю Тобиасу красным, и парень казался старше своих лет — видать, лечилка из него всю дурь выжала. — Любил её, да? — выронила она. Он заткнулся. Пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. — Неважно щас, — буркнул. — Важно. Сказывай. Он повернулся, и в глазах больше не было пряток. Обычная, сухая правда. — Любил, — выплюнул он. — Ага. Да только она на Марка зыркала. И чё мне, глотку ему рвать? Он мужик правильный. И тогда был, и щас не скурвился. — Чё раньше молчал? — А накой тебе моя грязь? Своей хватало. Элия смотрела на него и чуяла, как внутри поворачивается жила. Не помнила она прошлого, да только знала: этот парень ей не просто коновал из каморки. Братан он ей. Настоящий. — Вроде брата ты мне был, — выдохнула она. — Не помню, да чую. Пекся обо мне, как о родной. Тобиас ничего не хрюкнул, да только плечи у него опустились, будто он мешок с углем с горба сбросил. Так и торчали у скелета, пока солнце валилось за стену, заливая небушко горячим золотом. Элия впервые прочухала: дома она. Не в той трухе, что забыла, а здесь — среди свежих стружек, гвоздей да чужой верности. — Завтра крышу зачнем, — выцедил Тобиас. — Зачнем, — кивнула она. Поплелась в лечилку. На улице опять закат давал жару — ровно такой же, как на той проклятой горе, когда братаны за руки держались. И Элия знала: зырят они на нее щас. Каждый в своей сухой пустельге, да в одну минуту. Ввалилась в лечилку, затеплила каганчик, села к столу. А на досках — конверт. Новый. Смолы нет, подписи нет, да почерк мелкий, сухой, ровный — как у писаря, что приказы строчит. Вскрыла. На четвертине пару строчек выведено: «Дочесали. Оба. Не режемся. Думаем про тебя. Каждый день. Если чё в башке прорежется — чиркани. Будем ждать. К. и Д.» Элия сжала бумагу. В глазах сыро стало, щипать начало. Не помнила она их харь, не помнила имен, да знала их до последней жилки — двух дураков, что стояли на макушке скалы и впервые за тысячу лет перестали глотки драть. Цапнула перо, мокнула в сажу. Накропала на обороте одно-единственное слово: |