Онлайн книга «Имя на ее губах»
|
Свалилась обратно, попыталась провалиться в сон — хрен там. Лежала, уставившись в потолок, а осколок колотился на груди, ровно второе сердце. И чуяла она не одного Светлого. Дамиан тоже был там. Где-то у себя в кручах, и его жила била иначе — не сухим расчетом, а дурным, палящим жаром. Он сгребал её всю, сразу, без остатка, как сухую траву в костер. Элия сдернула ноги и выкатилась на крыльцо. Ночной дух обжег лицо холодом — хоть немного отпустило. Торчала в темноте, зыркая на звезды, которые сегодня пробились через городскую гарь. Дышала через силу, да только камень на шее и не думал остывать. Сорвала его через голову, ляпнула на ладонь. Огрызок со спичечную головку, а в темноте тлел тусклым, въедливым светом, подсвечивая её сжатые губы. Элия зыркала на него и понимала: это часть той хрени, что она вывернула из пещеры. Часть того, чё отдала. И теперь стекляшка возвращала долги — не байки для башки, а ту дикую, нутряную правду, что живет в мясе и костях. Вернулась в хату, свалилась на тряпки. На этот раз засунула осколок под подушку, чтоб не касался шкуры. Да разве от этого спасешься? Жар пер из самого нутра, из живота, поднимался к горлу и затапливал тело горячей водой. Она чуяла их ладони. Обоих. В одну минуту. Каллисто держал её за талию — властно, уверенно, словно по праву. Дамиан впивался губами в шею — жадно, с дурной тоской, будто боялся, что она сейчас растает, как дым. Элия зажала рот кулаком, чтобы не высечь ни звука — Тобиас за стеной спал. Корчилась в темноте и чуяла, как мясо отвечает на то, чё башка перечеркнула. Спина выгибалась дугой, пальцы впивались в дрянное одеяло, дыхание сбивалось на хрип. Клешнями к себе не прикасалась — не могла, слишком тошно бы стало. Да дала себе прочувствовать. Дала их ладоням гулять по шкуре, пусть даже только в своей дурной башке. Сколько это тянулось — хрен его знает. Может, минуту, может, до вторых петухов. А когда отпустило, она лежала мокрая, дрожащая, а осколок под подушкой стал холодным и мертвым, как обычный булыжник. Наутро встала разбитая, будто по ней бревна таскали. Тобиас зыркнул на её серую харю, спросил, чё стряслось, да она отмахнулась — мол, сны дурные снились. Настаивать он не стал: нацедил ей кипятку и свалил в лечилку. Элия села к столу, выудила стекляшку. Тёплая. Всегда тёплая. Крутила её в пальцах и думала про эту ночь. Что за бесовщина — наваждение, магия или дурной чад? Да только зарок себе дала: хрен они больше пролезут. Не будет она игрушкой в их клешнях, пусть даже мясо от них и заходится. Попробовала избавиться. Сунула осколок в ящик стола, задвинула до треска. Через час не выдержала, выдрала обратно. Швырнула в печку — да пламени этот камень был что об стену горох. Поперла к речке, замахнулась, чтоб утопить в мутной воде — и не смогла. Пальцы сжались в судороге, не разжались. Вернулась в каморку, села, сжимая камень в кулаке. Он пульсировал. Он был живым. Частью её самой. Она слишком долго носила эту дрянь внутри, чтобы теперь просто выплюнуть. Отдала ему память, отдала силу — и теперь он возвращал ей то, о чём она не просила. Вечером приплелся Марк. Притащил краюху хлеба да сыру кусок, сел напротив, зыркая, как она крутит стекляшку. — Чё за дрянь? — выцедил он. — Подарок, — отрезала Элия. — От тех двоих. |