Книга Отвергнутая драконом, страница 53 – Ия Эмдин

А затем сдерживать лавину стало невозможно: Аларик с новой силой набросился на неё с поцелуями, которые теперь стали удивительно гармонично сочетать в себе прежнюю властную жесткость и щемящую, почти отчаянную ласку. Его губы обжигали её шею, ключицы, спускались ниже к вырезу шелковой сорочки, пока его длинные пальцы уверенно и бережно очерчивали изгибы её бедер, заставляя её кожу покрываться крупной дрожью.

Ее запястья оказались перехвачены одной его рукой и прижаты чуть выше головы. Это лишало контроля, но вместо страха внутри вспыхнула жажда отдаться этой силе. Его поцелуи стали глубокими, требованиями, забирающими все дыхание без остатка. Каждое прикосновение оставляло на коже невидимые ожоги; пальцы впивались в тело крепко, собственнически, фиксируя и подчиняя.

Движения утратили мягкость, став мощными, рваными, подчиненными единому ритму. Это был танец на грани фола, где тела сталкивались с такой силой, словно пытались прорасти друг в друга. Хриплый шепот прямо в губы, тяжелые вздохи и полный отказ от рамок - они существовали в эпицентре шторма, который сами же и породили. Это был секс, лишенный масок и условностей - обнаженная, пульсирующая стихия, где жесткость была высшей формой доверия, а страсть - единственным законом.

Генри сидел за ужином, и его раздражало всё. Ужин подали в восемь, и уже на супе Генри понял: вечер не задался.

Суп был тёплый. Сверху на нём уже собралась плёнка, и ложка прошла сквозь неё с тихим шорохом.

Еда - изысканная, но безвкусная, потому что повар готовил не для того, чтобы накормить, а для того, чтобы поразить. Вино - дорогое, но кислое, потому что его выбирали не по вкусу, а по цене.

А голос Изабель - этот противный, писклявый, пронзительный голос, который раздавал указания слугам, звенел в ушах, как комариный писк.

— Нет, не так, - говорила она, и её голос поднимался на полтона, и от этого у Генри что-то начинало скрести в затылке. - Я же сказала: розы должны быть белые. Белые. Не кремовые. Белые. Вы что, не понимаете разницы? Или вы просто не хотите понимать? Если вы не хотите - я найду других. Которые хотят и понимают.

Генри сжал вилку. Пальцы побелели. Он смотрел в тарелку, рыбу подали с сильным запахом, а на серебре, у самого корешка ручки, остались отпечатки пальцев.

— Судака сегодня брали на рынке, - сказала Изабель, решив, что он рассматривает блюдо. - Я велела не скупиться.

— Вижу.

Слева, у его локтя, лежала папка. Донесения с восточной границы, второй день не читанные, потому что читать их надо было утром, с холодной головой, а утра у него не выдавалось уже неделю. Он накрыл папку ладонью и отодвинул.

— Ты не ешь, - сказала Изабель.

— Не хочу.

— Опять голова? Тебе надо к лекарю. У нас в клане лекарь есть, хороший, не то что…

Она не договорила. Умение не договаривать ей шло больше, чем всё остальное.

Он отложил вилку.

— И вот что ещё, Аглая, - сказала Изабель громче, повернувшись к старшей горничной, которая держала поднос у стены. - Медовые коржики, которые тут пекли по утрам, я больше видеть не желаю. Ни в доме, ни на кухне. От них вся столовая пахнет кондитерской, а у меня от сладкого портится аппетит.

Генри вспомнил этот запах: горячий мёд, корица, чуть подгоревшее тесто по краям. Коржики приносили на низком подносе к чаю, в малую гостиную, в конце второй галереи.