Онлайн книга «Отвергнутая драконом»
|
Внизу, на лестнице, уже бежали. Первым в дверь влетел Лакей, за ним ещё двое, и Изабель. И все трое остановились на пороге, потому что не знали, кого из двоих им положено держать. — Господин! — Все вон, - сказал Генри. — Но, милый, ты… — Вон. Генри сел на пол у шкафа, там, где было темнее всего, вытянул ноги и вытер лицо ладонью. Кровь шла из губы и из брови, и рука, та самая, что расколотила мрамор, теперь дрожала мелко, как у старика. Под ним, вперемешку с рассыпанными книгами, лежали бумаги. Он взял верхний лист, поднёс к свече. Доношение с восточной границы. Датировано восьмым днём назад, писано писарем из управы. Два сторожевых поста сожжены; кто жёг, не сказано; дознание не начато. Ниже, другим почерком, приписано: «А по ночам над пустыми усадьбами огонь виден». Изабель вернулась раньше, чем он успел подняться с пола. Дверь распахнулась, свеча метнулась, и она влетела в кабинет босиком, в халате поверх сорочки, с мокрым полотенцем в руке, и сразу опустилась перед ним на колени, так что подол халата лёг на рассыпанные книги. — Ты цел? Он тебя?.. Генри, он тебя по лицу! - Она потянулась к его скуле с полотенцем, а полотенце было смочено лавандовым настоем, и в разбитой брови защипало. - Да кто он такой, чтобы поднимать руку на главу клана? В твоём доме, за твоим столом! Где была стража? Я велю их выгнать, всех, сегодня же, я не потерплю, чтобы в моём доме… — Не трогай. — …чтобы в моём доме кто-то бил моего мужа! — Я сказал, не трогай, - повторил он, и она отняла руку, но осталась сидеть на полу, глядя ему в лицо снизу вверх, и в этом взгляде любовь стояла вперемешку с чем-то ещё, цепким и быстрым, как у торговки на базаре. — Он забрал склады, - сказала она уже другим голосом. - Он может забрать склады? Ты подписывал ему какие-то бумаги? Если он откажется продлить аренду, у нас в клане… — Он может, - сказал Генри. - И возьмёт. — Почему? Из-за чего? Из-за накладных, из-за пошлины, из-за… — Из-за Адалин. — Из-за неё, - сказала она медленно, а потом заговорила быстро, высоко, тем самым голосом, от которого у него начинало тянуть в виске. - Из-за неё! Я вынесла из этого дома всё, что от неё осталось, до последней тряпки: платья, шкатулки, её книги, её серые половики, её посуду, её кресла, я переложила ковры, я перекрасила стены, я велела срубить в саду её розы и посадить другие, потому что куда ни повернись, везде были её розы, и всё равно она здесь! Она здесь каждое утро, потому что кухарка до сих пор печёт эти её коржики, потому что старый садовник говорит «как при прежней госпоже», потому что твой казначей до сих пор держит её счета в отдельной папке и не даёт их никому свести. Из этого дома её ничем не вытравить. Генри слушал её и смотрел не на неё, а мимо: на свечу, на трещину по стене, на книги, разъехавшиеся по полу веером. — Кулон, - сказал он. — Что? — Кулон, который был у Адалин. Серебряный, на тонкой цепочке, с тёмным камнем в оправе. Где он? — Какой кулон? - переспросила она. Генри помнил этот кулон лучше, чем всё остальное, что покупал в своей жизни, потому что покупал его не в столице, не у своего ювелира, не по счёту из клановой казны, а в южном портовом городе, куда они уехали через месяц после свадьбы, спасаясь от родни, и где на четвёртый день дождь загнал их под навес к мастеру, у которого на прилавке стояли кольца, ложки и одна эта капля серебра с камнем, тёмным, как грозовая туча, и он велел вправить камень в оправу, не торгуясь и не примерив, потому что Адалин смотрела на него и держала зонт. Она носила кулон три года, не снимая; она трогала камень пальцами, когда волновалась, - перед ужином с его матерью, перед приёмом у старших родов. |