Книга Пиарщица Его Высочества, страница 175 – Эдгар Шторм

Диана сидела во главе стола в бархатном платье глубокого винного оттенка, подчеркивавшем царственную белизну ее плеч и гордую посадку головы. На руках она держала Мишеньку, одетого в праздничный шелковый камзольчик. Мальчик деловито тянулся пухлой ручкой к сверкающему хрустальному бокалу деда Громова, вызывая громкий, одобрительный смех мужчин.

Когда бронзовые каминные часы работы Буре пробили без четверти двенадцать, Роман Александрович поднялся со своего места. В его руках был высокий бокал старинного хрусталя, наполненный искрящимся золотистым донским вином. Он оглядел лица своих соратников, и его взгляд, обычно строгий и сдержанный, наполнился глубокой, неподдельной теплотой.

— Дорогие мои гости, верные мои сподвижники. - Начал Воронецкий, и в зале воцарилась благоговейная, хрустальная тишина. - Этот год стал для нас испытанием на разрыв жил. Нас хотели втоптать в грязь, оклеветать перед престолом и разрушить все то, ради чего мы трудились не щадя сил. Но мы выстояли. Мы доказали, что закон сильнее клеветы, что честный труд русского рабочего и купеческий капитал значат для отечества больше сословной спеси и чиновных интриг. Мы подарили стране фабричный закон, мы защитили честь наших судов. Впереди лежит неизведанная, грозная дорога. Мир вокруг нас кипит, смута бродит по умам, и легких побед нам никто не обещает. Но покуда мы держимся вместе и горит огонь в этом очаге, Россия будет идти вперед твердым и праведным шагом.

Он повернулся к жене, и голос его дрогнул от сдерживаемой нежности.

— Но превыше всех побед я благословляю тот день, когда небо послало мне тебя. Ты вдохнула душу в этот холодный камень, подарила мне сына и научила нас побеждать там, где другие складывали оружие. Мой первый тост за тебя, моя бесценная супруга. За сердце и душу дома на Сергиевской!

— За Аглаю Платоновну! За процветание дома Воронецких! - Дружно грянули Кони, Лорис-Меликов и Громов, поднимая бокалы и осушая их до дна под радостный лепет маленького Михаила. К двум часам ночи праздничные речи отзвучали, гости разошлись по отведенным гостевым комнатам, и особняк погрузился в глубокий, умиротворенный сон. Диана уложила сына в резную дубовую колыбель, поправила тонкое одеяльце и вышла в полутемную спальню. В комнате горел лишь матовый стеклянный рожок, да из приоткрытой дверцы печи падали на пол алые отсветы тлеющих березовых углей.

Роман стоял у высокого окна, выходившего в сад. Он уже снял парадный сюртук, оставшись в тонкой белой льняной сорочке с расстегнутым воротом. Услышав ее шаги, он обернулся, протянул руку и привлек ее к себе на грудь. Его сильные ладони бережно легли ей на талию, согревая своим ровным, несокрушимым жаром. Диана прислонилась щекой к его широкому плечу, вдыхая знакомый, ставший бесконечно родным запах сукна, морозного ветра и чистого льна.

Они стояли молча, глядя сквозь двойные рамы на заснеженный спящий сад. Метель затихла. Мороз крепчал, разрисовывая нижние углы стекол причудливыми ледяными папоротниками. Над темными крышами Петербурга стояла первозданная, торжественная тишина, нарушаемая лишь редким, далеким гулом курантов Петропавловской крепости, отсчитывавших первые мгновения нового, семьдесят четвертого года.

Диана закрыла глаза, чувствуя, как глубокий, совершенный покой наполняет каждую клеточку ее существа. Ее невероятная одиссея, начавшаяся со слепого удара судьбы, выбросившего женщину двадцать первого века в чужой, патриархальный и жестокий мир, подошла к своему великому итогу. Она не сломалась, не превратилась в бессловесную тень при мужчине и не сгорела в огне бессмысленного бунта.