Книга Пиарщица Его Высочества, страница 176 – Эдгар Шторм

Она приняла этот век, обуздала его суровые законы и переплавила их силой своего разума и любви. Она спасла мужа от гибели и бесчестья, подарила ему верность и наследника, выстроила вокруг своей семьи несокрушимый бастион, заставила содрогнуться придворных хищников и оставила глубокий, неизгладимый след в истории великой державы.

Впереди лежали новые испытания, надвигалась грозная эпоха политических бурь и народных потрясений. Но здесь, за этими глухими гранитными стенами, в кольце рук любимого человека, страха больше не существовало.

Они были дома. Они победили.

Октябрь 1894 года застал Петербург в траурном оцепенении. Над Литейным проспектом, над Сенатской площадью и над тяжелыми свинцовыми водами Невы плыл нескончаемый, низкий погребальный звон. Из Ливадии в столицу медленно двигался траурный поезд. Ушел в вечность государь император Александр Александрович, царь-миротворец, тринадцать лет державший колоссальную державу в железном кулаке, не допустив ни единого выстрела русских пушек в Европе.

У подъезда двухэтажного каменного особняка на Сергиевской улице стояли легкие офицерские дрожки. Возле гранитных тумб замер отставной истопник Пантелей, поседевший в висках, но все такой же крепкий и молчаливый, как его покойный батюшка Еремей Савельев, упокоившийся несколько лет назад на Волковом кладбище.

В малой библиотеке на втором этаже, где четверть века назад сходились нити первых негласных реформ, было сумрачно и тепло. В угловой изразцовой печи потрескивали сухие березовые поленья, наполняя комнату запахом смолы и старой бумаги. На стенах в массивных дубовых рамах висели парадные портреты: государь Александр Третий в генеральском мундире с личной дарственной надписью Воронецким, великая княгиня Мария Федоровна в датском кружевном уборе и старик Василий Федулович Громов с окладистой бородой, завещавший некогда свои миллионы на фабричные училища и ремесленные стипендии.

Роман Александрович Воронецкий сидел в глубоком кожаном кресле у камина.

Годы взяли свое, но не сломили его кряжистой стати. В свои пятьдесят шесть лет тайный советник, сенатор и член Государственного совета по департаменту законов выглядел человеком из кремня. Густая шевелюра полностью побелела, на висках легло морозное серебро, вокруг глаз залегли глубокие складки от бесконечных бдений над кодексами империи, но взгляд темных глаз оставался тем же цепким, опасным и властным. На лацкане его строгого сюртука белела звезда ордена Белого Орла, пожалованная покойным монархом за введение полного фабричного кодекса и института фабричных инспекторов.

Рядом с ним на шелковом диване сидела Диана. Время словно заключило с этой женщиной негласное перемирие. Ей было за сорок, но в ее точеном лице, в безупречной прямой осанке и глубоком, чистом взгляде темных глаз по-прежнему угадывалась та гордая непостижимая для столичного света тайна, которую она принесла с собой из далекого будущего. На ней было закрытое траурное платье из черного крепа с глухим воротничком, на шее мерцала скромная жемчужная нить. Она не красила волос, в которых серебрились редкие тонкие нити, но в каждом ее движении сквозила та спокойная царственность, перед которой склоняли головы министры нового царствования.