Книга Пиарщица Его Высочества, страница 13 – Эдгар Шторм

Диана не опустила глаз. Она стояла у края персидского ковра, держа руки сложенными поверх кринолина в строгой, безупречной позе. Спина прямая, плечи развернуты, дыхание ровное, поверхностное. Она не улыбалась, не заискивала, но и не выказывала дерзости. Полный нейтралитет. Идеальная презентация продукта.

— Значит, вот она... Аглая. - Протянул Порфирий Фомич, постукивая ногтем по краю малахитовой чернильницы. - Бледна. Ростом велика. Впрочем, при датчанке это может быть и к месту: Ее Высочество сама хрупка, на фоне статных фрейлин монаршая особа должна выглядеть изящно, но величественно. Подойди ближе, племянница.

Диана сделала три плавных, отмеренных шага вперед. Нижние юбки шуршали с мягким, дорогим звуком. Она остановилась ровно в двух аршинах от дубового стола и выполнила тот самый реверанс. Не глубокий придворный поклон для бальной залы, а сдержанный, исполненный фамильного почтения поклон младшей родственницы перед главой рода. Корпус опустился плавно, без единого скрипа обручей, и так же легко вернулся в исходную точку.

Тонкие брови статского советника едва заметно дрогнули. Он ожидал увидеть забитую деревенскую клушу, которая споткнется о ковер и расплачется от страха перед его золотым шитьем.

— Гм. Пластика сносная. - Процедил он, откидываясь на спинку кожаного кресла. - Кто учил манерам? Мадам Латур? Помнится, ты писал, Платон, что нанял какую-то беглую гувернантку.

— Сама, батюшка, всё сама переняла! - Суетливо встряла Прасковья Игнатьевна, всплеснув руками. - Девочка у нас тихая, богомольная, днями за пяльцами сидит да французские книжки разбирает...

— Замолчите, маменька. - Не оборачиваясь, негромко, но с железной отчетливостью произнесла Диана.

Голос прозвучал как щелчок хлыста в тишине кабинета. Прасковья Игнатьевна поперхнулась воздухом и осеклась на полуслове. Платон Фомич побелел, судорожно вцепившись в подлокотники своего стула.

Порфирий Фомич замер. Его холодные глаза сузились, превратившись в две узкие щелочки. В кабинете повисла звенящая, опасная пауза. Опытный царедворец не привык к тому, чтобы в его присутствии кто-то повышал голос или отдавал распоряжения.

— Вот как? - Медленно, с расстановкой произнес дядюшка. - Ты смеешь обрывать мать в моем доме, девица?

Диана выдержала его взгляд. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она включила тот самый регистр, которым в своем прошлом времени осаживала зарвавшихся вице-губернаторов: предельная вежливость, помноженная на абсолютную компетентность.

— Прошу простить мою резкость, дядюшка. - Заговорила она на чистейшем французском языке, безупречно артикулируя каждый гласный, с тем холодным аристократическим прононсом Сен-Жерменского предместья, который Диана когда-то зубрила в Дипломатической академии для работы с иностранными делегациями. - Но маменька по простоте душевной пытается выдать за мои достоинства вещи, совершенно неуместные при дворе. Богомольность и сидение за пяльцами хороши для уездного девичьего монастыря. Ее Императорскому Высочеству принцессе Дагмар потребуется не монахиня, а свита, способная понимать контекст столичной жизни, хранить протокольное молчание и не позорить дом Замятиных неловкими провинциальными излияниями.

Статский советник медленно опустил чашку на серебряный поднос. Фарфор звякнул о металл. Он слушал ее французскую речь с выражением искреннего и неподдельного изумления. Это был не жалкий русско-французский суржик уездных гостиных, где мешали "нижегородское с парижским", сухой, чеканный, дипломатический язык правительственных нот и закрытых салонов.