Книга Пиарщица Его Высочества, страница 10 – Эдгар Шторм

Память прежней хозяйки тела подсказывала Диане даже не услужливо, как вчера, а с некоей ехидцей. Наряд шила тамбовская портниха, пожилая немка, обшивавшая всю уездную знать по затрепанным выкройкам тридцатилетней давности. В Ольшанке это платье считалось верхом роскоши: ткань была плотной, добротной, а воротник украшало настоящее кружево. Но Диана, глянув в мутное зеркало, без всяких знаний тонкостей местной моды видела главное: сидит оно мешковато и неуклюже. Вчера на вокзале столичные дамы двигались легко, их юбки взлетали и держали четкую форму, а ее подол свисал тяжелым колоколом, давил на бедра и делал фигуру несуразной. Но выбирать не приходилось: это было единственное чистое шерстяное платье из привезенных в сундуке.

Но ткань была добротной, чистой, а кружево настоящим старинным коклюшечным плетением.

— Ну вот, ну вот... невеста, как есть невеста! - Прасковья Игнатьевна отерла вспотевший лоб подолом салопа, критически оглядывая дочь. - Только бледная больно. Скулы вон торчат, ровно у тифозной. Хоть бы щеки растерла полотенцем до крови, что ли! Кровь с молоком девка должна быть, чтоб здоровье видать было!

— Не надо растирать, матушка. - Ровно и сухо перебила Диана, отстраняясь от материнских рук. - Столичные дамы в лихорадочном румянце не ходят. Чем бледнее и сдержаннее лицо, тем меньше глупых вопросов зададут при первой встрече. Лишнее внимание нам сейчас ни к чему.

Прасковья Игнатьевна осеклась, уставившись на дочь круглыми испуганными глазами. В ее взгляде снова мелькнуло вчерашнее непонимание: слова вроде были понятны, но говорила их словно не ее Аглая, тихая и безропотная, а какая-то заезжая классная дама из Смольного института.

Из-за перегородки с грохотом вывалился Платон Фомич. Батюшка сиял начищенными до зеркального блеска яловыми сапогами, парадный темно-зеленый дворянский сюртук с золочеными пуговицами был застегнут на все пуговицы, отчего грудь колесом подпирала подбородок, а жиденькие седые височки были тщательно прилизаны помадой с запахом бергамота.

— Готовы? - Зычно рыкнул он, оглядывая семейство полководческим взором. - Шапки в охапку, и марш! Извозчик внизу ждет, двуколка на рессорах, сам сторговал за гривенник! Аглая! Шерстяной платок поверх накинь, не май месяц, балтийская сырость враз грудь прохватит. И помни, что вчерась говорил: перед Порфирием очи в пол, руки по швам, лишнего не молоть! Братец человек государственный, церемоний не терпит!

Диана молча набросила на плечи тяжелую шерстяную тальму, отороченную скромным мерлушковым мехом, натянула лайковые перчатки и первой шагнула к выходу. Кринолин спружинил в узком дверном проеме, но она уже инстинктивно придержала обручи рукой сбоку. Тело постепенно, миллиметр за миллиметром, подчинялось холодной воле нового разума.

Литейная часть разительно отличалась от мрачных трущоб вокруг Лиговского канала. Чем ближе экипаж подъезжал к Литейному проспекту, тем шире становились улицы, респектабельнее и надменнее выглядели фасады доходных домов и дворянских особняков. Исчезли дощатые заборы, кучи навоза и пьяные с утра артельщики у питейных изб. Здесь мостовая была выложена аккуратным шестигранным торцом, по которому кованые копыта сытого гнедого рысака цокали мягко и глухо.

Мимо проносились лакированные кареты с гербами на дверцах, запятки которых занимали рослые выездные лакеи в ливреях с галунами; степенно вышагивали жандармские офицеры в серых шинелях с бобровыми воротниками; мелькали вывески дорогих французских кондитерских, модных магазинов мадам Гош и банкирских контор.