Книга Зайки больно кусаются?, страница 8 – Тома Глуб

— Вы это видели? — щеки горят так, что, кажется, можно греть руки.

— Мы много чего видели, — говорит Глеб тихо, и его светлые глаза темнеют, как небо перед грозой.

И я понимаю, что они давно заметили меня. Они наблюдали за мной. И запомнили. А я даже не догадывалась, что привлекала столько внимания.

— Я еще тогда спросил Рому, — говорит Ник, откидываясь на спинку стула, — за какие заслуги такому придурку досталась такая девушка.

Глеб медленно поворачивает к нему голову и предостерегающе обрывает его:

— Ник…

— Что? — Ник даже не думает смущаться. Он смотрит прямо и нагло, усмехаясь без малейшей тени веселья. — Она все равно когда-нибудь должна была узнать.

Квартира Глеба занимает весь верхний этаж.

Лифт открывается прямо в квартире.

Сначала — небольшая прихожая, а за ней огромное, почти пустое пространство. Тихое настолько, что я невольно начинаю идти тише.

Три стены здесь стеклянные. За ними раскинулся ночной город — тот же, что я видела из ресторана, только теперь он кажется ближе. Темный пол, огромный диван, на котором спокойно поместятся трое, и целая стена книг. Не аккуратных декоративных томиков, а настоящих — с потертыми корешками, торчащими закладками, следами чтения…

В квартире почти идеальный порядок. Только на столе осталась чашка, а на подлокотнике дивана валяется черная толстовка с красным капюшоном.

— Он живет сам?.. — тихо спрашиваю я Ника, кивая на толстовку.

— Я тут ночую тоже, — поправляет Ник. — Иногда. Когда лень ехать к себе.

— Всегда ты тут ночуешь, вообще-то, — говорит Глеб из глубины квартиры.

Он возвращается с вещами: серая футболка, черные спортивные штаны, и все это такого размера, что в это, наверное, поместились бы две меня.

— Ванная там. Тебе нужно переодеться.

Он произносит это без какого-либо давления, просто как очевидный факт. И протягивает вещи.

В ванной я долго не могу расшнуровать корсет.

Пальцы не слушаются. Я дергаю ленты, они запутываются, я дергаю снова, и случайно встречаюсь взглядом с собственным отражением. Только сейчас до меня доходит, как я выгляжу. Каждая деталь этого дурацкого костюма будто насмехается надо мной. Жалкий белый кролик, которого достали из шляпы и выставили напоказ.

Я снимаю ушки. Кладу их на край раковины. Затем стягиваю с себя все остальное.

Я умываюсь, смывая черные потеки туши. Смотрю в зеркало: лицо чистое, блесток больше нет, глаза покраснели. Я смотрю на это отражение и понимаю, что отвыкла видеть себя такой.

Футболка пахнет им. Стиральным порошком еще. Штаны приходится закатать и сверху, и снизу

Я выхожу.

И вот что странно… без ушек, без корсета, без чулок я чувствую себя перед ними в сто раз более голой, чем была.

Потому что теперь на мне нет костюма и никаких масок.

Ник сидит на подоконнике с ногами и смотрит на меня. На секунду он замирает, и выражение его лица меняется. Взгляд скользит по светлым волосам, по голым ключицам в вырезе чужой футболки, по закатанным штанам — и возвращается к глазам. Он сглатывает. Я вижу, как двигается его кадык.

— О, — говорит он. — Привет.

— Привет.

— Знаешь, — он наклоняет голову набок, и взгляд снова ползет вниз, — на нем эта футболка никогда так шикарно не сидела.

— Ник, — раздается из кресла.

— Я констатирую факт. Мне нельзя констатировать факты?