Книга Сделка, страница 218 – Лейла Фэй

— Яга! Ради всего святого.

Воланд трясет меня, но не очень сильно. Будь я в лучшем расположении духа, восхитилась бы его сдержанностью. Должно быть, очень обидно говорить со мной, когда я в таком состоянии.

Я не отвечаю, и Воланд тоже молчит. Я слышу его дыхание и знаю, чего ему стоит сохранять спокойствие. Наконец он низко склоняется надо мной – высокое тело складывается, пока Воланд не касается своим лбом моего. Когда я пытаюсь отвернуться, чтобы не дышать с ним одним воздухом, он не позволяет.

Поэтому я стискиваю зубы и терплю. Пока я так стою с Воландом, в моей броне появляется все больше и больше трещин. Дыхание становится прерывистым, тело бросает то в жар, то в холод. Когда я думаю, что либо расплачусь, либо сойду с ума, он прижимает меня к себе и крепко обнимает.

И я не плачу. Я заставляю себя терпеть и это – даже когда скорлупа оцепенения разбивается на куски и мой покой рушится окончательно. Боль, горе и вина врываются внутрь, зарываясь в мышцы и кости, заливая желудок и легкие. Я задыхаюсь от чувств, дрожа, и Воланд держит меня, бормоча бессмысленные слова утешения:

— Это не твоя вина. Это я сделал. Вини меня. Ты ничего плохого не сделала, дорогая. Теперь я с тобой. Ты всегда будешь в безопасности.

Это ложь, и я выталкиваю ее из головы. Но происходит странная вещь. Мое тело, кажется, принимает то, что говорит Воланд. Оно медленно успокаивается, я прекращаю дрожать. Большая дыра в груди, кажется, стала чуточку меньше.

— Зачем ты это сделал? – хрипло спрашиваю я, готовая к новой лжи.

Воланд прижимает меня крепче и большой теплой ладонью гладит мои волосы. Я напряжена в его руках – не поддаюсь, – но он не принимает намек и продолжает гладить мою спину. Я ненавижу его еще сильнее, когда понимаю, что мне нравится это ощущение.

— Я понял, что ты полна решимости победить, – просто говорит Воланд. – Если бы я продолжал давать тебе внешних врагов, ты бы никогда не сдалась. Поэтому пришлось изменить игру. Я сделал тебя злодейкой, и это сработало, потому что ты не могла бороться с собой.

Я судорожно сглатываю. Это очень похоже на правду, потому что бессердечно. Словно это схема, уловка, чтобы заставить меня делать то, что хочет Воланд. Я не важна для него как личность. Важно, чтобы я делала то, что он хочет.

— Игра, значит? – говорю я низким голосом.

Поскольку я знаю, как Воланд любит мою ярость, я не покажу ее, хоть и горю от злости.

— Вроде того, – мягко говорит он, проводя когтем вдоль моего позвоночника так, что мне хочется обмякнуть в его руках и просить еще. Но не делаю этого. – Мы оба хотим разного и оба боремся, чтобы достичь своих целей. Я не боюсь играть грязно, девочка-мак.

— Значит, все дозволено? – спрашиваю я. – Все, если помогает тебе получить желаемое? Зачем было начинать с оборотня, если ты мог сделать это сразу? Почему просто не перебить всех в первый же день?

Воланд задумчиво мычит, словно действительно обдумывает мой вопрос. Я жду с легким интересом, и это маленькое эхо любопытства – первое, что я чувствую после горя, ненависти или полного онемения. Я приникаю к нему, с облегчением вздыхая.

А затем проклинаю себя. Я не должна чувствовать себя лучше. Я не заслуживаю этого.

— Есть много причин, – говорит Воланд, бегая когтями вверх-вниз по моей спине по обе стороны позвоночника. – Как только ты станешь моей, мы будем обречены оставаться рядом – по крайней мере, пока не кончится война. Я не хотел, чтобы ты ненавидела меня так сильно, как сейчас. Будь мы союзниками, это значительно облегчило бы дело.