Книга Сделка, страница 208 – Лейла Фэй

Потому что это не может быть совпадением.

Кашель Яроты тоже не был обычным, думаю я, замедляясь, пока холодный дождь пропитывает мои волосы. Жрец пришел из-за боли в суставах. И когда я спросила, кашлял ли он раньше, сказал – нет.

Мог ли Ярота заболеть в моей хижине?

И если так… болен ли Собемир из-за меня? Я ужинала в их доме несколько дней назад. Клеймо на моем подбородке уже было.

— Яга! – Милка отчаянно машет мне рукой, и я стискиваю зубы.

Я не знаю, что делать. Если клеймо Воланда распространяет вокруг меня болезни, я не могу войти в дом Милки. Я не только сделаю хуже ее мужу – дети тоже заболеют, если еще здоровы.

С другой стороны, может, я ошибаюсь. И если это так, моя боязнь помочь может убить Собемира.

Я ругаюсь под нос и иду быстрее, присоединяясь к Милке на крыльце их дома. Это невозможный выбор, поэтому я решаю пойти на компромисс: войду, оценю состояние Собемира и дам лекарство. Выйду через несколько минут. Если я источник проклятия, следует проводить среди людей как можно меньше времени.

Мысленно я трижды проклинаю Воланда.

— Сюда.

Милка ведет меня в спальню. Мы проходим мимо детей, играющих у очага на кухне. Они смотрят на меня, глаза большие, лица вытянутые. Мое сердце сжимается. Они тоже больны? Милка ничего не говорила о детях, только о муже.

В спальне я с облегчением выдыхаю. Болезненного запаха нет, и Собемир горячий, как печь, – это хороший знак. У него надсадный кашель, но без крови, и мужчина достаточно в сознании, чтобы отвечать на вопросы.

Милка преувеличила. Он болен, да, но точно не умирает.

Я даю ей несколько настоек и объясняю, как ухаживать за Собемиром. Потом спешно ухожу, веля прийти за новым лекарством, когда оно кончится. Дождь хлещет по голове, пока я бегу домой. Дорога пуста – все сидят по домам.

Теперь, когда я думаю об этом, не помню, чтобы в это время года когда-либо был такой дождь. Обычно случаются короткие летние грозы, но никогда такой сильный ливень, длящийся больше дня. Это тоже работа дьявола? Или я схожу с ума?

Вернувшись домой, я переодеваюсь в сухое и сосредоточиваю всю свою магию, все свое намерение на том, чтобы стереть метку Воланда с кожи. Магия поднимается и разбивается, оставляя меня задыхаться. Метка остается. Я падаю на четвереньки, хрипя от усилия. Перед глазами пляшут черные точки.

— Воланд, – выдыхаю я, но, конечно, он не приходит.

Немного отдохнув, я встаю на ноги и хожу взад-вперед, думая, что делать. Хуже всего то, что я не уверена. Все это может быть неудачным совпадением. Клеймо может заставлять вянуть только растения – это тоже проблема, но не такая серьезная, как распространение заразы.

Я останавливаюсь и смотрю в окно, по стеклу стекает дождь. Я грызу ноготь, пока палец не начинает кровоточить, – нервная привычка, от которой, как я думала, избавилась.

— Допустим худшее, – бормочу я, с трудом собирая разбегающиеся мысли. – И если это худшее – каково решение?

Грудь сжимается от страха, сердце падает в пятки от дурного предчувствия. Я изо всех сил стараюсь убедить себя, будто клеймо не влияет на людей. В глубине души я уже знаю, что́ должна сделать, чтобы никому не навредить.

И это пробирает меня до костей. Изгнание из деревни всегда было моим самым большим страхом.

Я кусаю ноготь на другом пальце, думая еще напряженнее. Даже если решение очевидно, я все равно не хочу его принимать. Всю свою жизнь я посвятила подавлению важных частей себя, чтобы избежать именно этого: потери своего сообщества и последующего одиночества в глуши.