Книга Сделка, страница 154 – Лейла Фэй

Хотя дом мне сейчас чужой, слишком большой и непривычный, я засыпаю сразу.

В последующие дни заходят все, кто может, оставляют маленький подарок и приветствуют меня на моей новой должности. Сначала приходят те, кто поддерживал меня в последние недели, а потом и остальные. Даже те, кто насмехался надо мной, называл ведьмой или травил в детстве.

Любка, что плевала у моего порога перед купальскими гуляньями, приходит со своими тремя дочерьми. Они все улыбаются и подносят мне дюжину яиц. Я принимаю, но моя улыбка – лишь легкое сжатие губ, чтобы они поняли: я не простила. Но, заметив сыпь на лице младшей девочки, даю им примочку. Позже в тот же день Любка присылает еще дюжину яиц.

Так строятся мосты, так восстанавливаются отношения.

Для меня это время торжества, то, о чем я мечтала годами. Быть у власти. Видеть, как те, кто меня презирал, ползут на коленях обратно, умоляя о прощении.

Но ничто из этого не приносит мне радости.

Приходят все беременные – и Идина сестра, и другие женщины, и почти все купальские девы заходят, – просят заменить Чеславу. Мои приворотные зелья раскупают за день. Я оставляю одно – безнадежно жду Иду, но она так и не появляется.

Все это гораздо менее захватывающе, чем я ожидала. Пока однажды, чуть позже полудня, на дороге не поднимается шум. Я выхожу, вытирая мокрые руки о фартук, и вижу: трое мужчин несут четвертого, кричат, чтобы люди расступились, чтобы помогли, позвали знахарку.

Я бросаюсь открывать калитку и провожу их внутрь. Но еще до того, как они укладывают пострадавшего на мой стол, я уже знаю: он мертв. Лицо бледное и холодное, рот синий и сухой, глаза ввалились. Когда я спрашиваю, что случилось, один из его спутников достает из-за пазухи простой деревянный оберег на шнурке, целует его дрожащими губами и шепчет имя нечисти:

— Полудница.

— Все, кто сейчас в полях, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и твердо, хотя это дается с трудом, – должны немедленно вернуться домой. А тем, кто пойдет их звать, нельзя оставаться под прямыми солнечными лучами. Пока Дажьбог не спустится с самой высокой точки, всё еще опасно. Все должны быть в тени. Под деревом – хорошо, а дома или в сарае – лучше всего.

Мужчины кивают и выбегают, но один задерживается на пороге и оборачивается.

— Я скажу его жене, чтобы пришла сюда.

Я благодарно киваю и смотрю на мертвого. Я смутно его знаю, это Яцек. Он переехал сюда с женой несколько лет назад. Детей у них не было, жили тихо, были работящими.

— Похоже, ты будешь моим первым покойником, – бормочу я, вздыхая.

До вечера нужно его обмыть, а потом сидеть с телом до утра – сторожить душу, чтобы никакая нечисть не украла ее раньше, чем Род придет забрать ее в Навь.

Весна говорила, что это просто обычай и души уходят задолго до того, как она вообще бралась за мытье тел. Но теперь, после всего, что случилось, я не так уверена. Как и другие предания, истоки этого обычая в правде. Поэтому я приношу из кухни железную кочергу и держу свой серебряный нож наготове на рабочем столе.

Если какая нечисть явится за ним, ей придется пройти через меня.

Вскоре я слышу с дороги гул встревоженных голосов. Люди возвращаются с полей – сейчас они напуганы, но еще любопытны и взволнованы. Они перебивают друг друга, расспрашивают тех, кто видел полудницу, как она выглядела, обсуждают, откуда она взялась, и так далее.