Книга Удар кошачьей лапой, страница 39 – Сьюзан Спэнн

— Много лет назад. – Женщина улыбнулась воспоминанию. – Я играла и не слушалась, как многие дети.

— Она тайком вынесла оружие и зацепилась лезвием за дерево, – сказал другой голос.

Хиро обернулся. В дверном проеме стояла крошечная старушка. Ее голова едва достигала плеча дочери, а руки выглядели маленькими, как у ребенка. Седые волосы обрамляли лицо, напомнившее телохранителю увядший цветок, некогда прекрасный, но сморщенный и высохший с течением времени. Черное кимоно и оби подчеркивали ее хрупкость, хотя прямая спина и цепкий взгляд выдавали ум и внутреннюю силу пожилой дамы. Подол нижнего кимоно, тоже черного, выглядывал из-под верхнего, как принято.

Оба гостя поклонились, и старушка поклонилась в ответ. Выпрямляясь, она заправила обратно в вырез кимоно выскользнувшую цепочку, но Хиро успел заметить на ней крошечную серебряную подвеску в виде креста.

Ёсико указала на гостей.

— Мама, эти мужчины – отец Матео и его переводчик Мацуи Хиро, те, о которых говорил Нобухидэ. – Она сделала паузу. – Моя мать, Акэти Сато.

Сато напомнила Хиро его родную бабушку, и она тоже, возможно, прятала кинжал в рукаве. Хрупкая внешность вдовы казалась слишком искусственной, но Хиро подозревал, что это скорее самозащита, а не сознательный обман.

— Я заменила сломанный коготь кусочком кинжала, – пояснила Сато. – У вас зоркие глаза. Муж годами не замечал подлога.

Или делал вид, что не замечает, подумал Хиро, хотя истина теперь уже не имела значения.

— Благодарю за почтение к моему мужу, – продолжила пожилая женщина, – я признательна вам за молитвы. Они приносят мне утешение.

— Прошу прощения за беспокойство, – отозвался иезуит.

Сато покачала головой:

— Я надеялась, что вы придете и я смогу поблагодарить вас за участие. Я скорблю о смерти мужа, но не хочу, чтобы казнили невинную девушку, если она и правда не виновата.

— Вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы причинить вред вашему мужу? – спросил Хиро.

— У него не было врагов. – Сато посмотрела мимо них на тело. – Даже родственников и тех мало. Он честно служил сёгуну до своей отставки пять лет назад.

— А после?

— Сёгун назначил ему содержание, десять коку в год.

— Коку? – переспросил отец Матео.

Хиро удивился вопросу: священник уже знал это слово.

— Один коку означает количество риса, которое прокормит человека в течение года, – объяснила Ёсико. – Это мера, по которой рассчитывается жалованье самураев.

Отец Матео кивнул, словно узнал что-то новое, а затем спросил:

— А теперь, когда ваш муж умер, жалованье сохранится?

Вопрос внезапно обрел смысл. Самураи не говорили о деньгах, но невежественные иностранцы вполне могли ими интересоваться, по крайней мере под видом обучения. Хиро был впечатлен: возможно, священник стал японцем в большей степени, чем считал синоби.

— Не знаю, – пожала плечами Сато. – Это будет зависеть от сёгуна.

— Боюсь, придется задать неделикатный вопрос, – предупредил отец Матео. – Вы обе… были дома прошлой ночью?

— Да, – сказала Сато.

— Я каталась ранним вечером, – мягко поправила мать Ёсико.

— Но ты вернулась домой до темноты, и мы рано легли спать. – Сато подняла подбородок. – Несмотря на необычную внешность, моя дочь знает, как себя вести.

Хиро подумалось, было ли легкое ударение на слове «дочь» намеренным или просто случайным.