Книга AM01-2005-Дурная Кровь-Sangue Marcio, страница 4 – Антонио Манзини

Мама оглядывалась и не могла говорить. Один из полицейских подошёл к папе. Раскрыл наручники. Папа посмотрел на него.

— Нет… прошу вас, только не это. Я пойду без них.

Полицейский посмотрел на мужчину в плаще, и тот утвердительно кивнул. Тогда они с напарником взяли папу под руки и увели.

— Мне очень жаль, синьора… — только и сказал мужчина в плаще.

Потом развернулся и вышел.

Едва дверь за ними закрылась, раздался страшный крик. Мама рухнула на диван и закрыла лицо подушкой.

— Какой позор… боже мой, какой позор… За кого я вышла? За кого я вышла?

Массимо съёжился на ступеньке. Я сел рядом. Он поднял лицо; глаза были красными.

— Если хоть словом обмолвишься о том, что видел, лучше сразу прячься в Тибете!

«Прячься в Тибете» означало, что дело очень, очень серьёзное и Массимо, непонятно почему, готов выместить на мне всю свою ярость.

Впервые он сказал это в баре у своих приятелей. Массимо катался на мопеде. Я увидел.

— Мас! — позвал я. — Тебе нельзя ездить на мопеде. Папа запрещает! Я ему скажу.

— Скажи. Только потом прячься в Тибете.

Разумеется, папе я ничего не сказал.

Во второй раз он сказал это Марецце.

Марецца увидел, как Массимо курит в школьном туалете, и, хотя Массимо предупредил его: «Скажешь — лучше прячься в Тибете», всё разболтал учительнице итальянского. Массимо вернулся домой с замечанием и отстранением от занятий. А через два дня подкараулил Мареццу у школы. Избил до крови. Раздел и выбросил одежду в реку Парму, оставив его голым посреди улицы, с разбитым носом.

Марецце стоило спрятаться в Тибете.

* * *

В то утро, 12 октября, я пропустил контрольную по математике.

Мама заперлась у себя. Не выходила три дня. Мы с Массимо чувствовали себя в доме очень одинокими. Мне разрешали только в сад: за воротами расположились журналисты. Телевизор тоже нельзя было смотреть. К счастью, вокруг накрытого брезентом бассейна жили лягушки. Я обливал их спиртом, а потом поджигал зажигалкой. По лужайке скакало пламя, пока не останавливалось и не гасло. Это означало, что лягушка сгорела целиком. Ночью ещё лучше.

За три дня я казнил двадцать три штуки.

— Я хочу в школу, Розолина. Почему мне нельзя в школу?

— Щас не приставай к мамке… В школу нельзя тебе. Когда мамка скажет, что можно, тогда и пойдёшь, — отвечала Розолина и возвращалась на кухню с грязными тарелками.

Снаружи, перед воротами, нас осаждали шестеро журналистов.

Азио, наш садовник, отпиливал ветви. Я подошёл посмотреть.

— Потом отрастут. Ещё лучше прежних, ещё крепче… Это называется обрезкой.

— Азио, что случилось с папой?

Он посмотрел на свинцовое небо, потом на журналистов, которые курили, расположившись лагерем за прутьями наших ворот, и наконец опустил взгляд на меня. Его голубые глаза были мягкими и влажными. Он наклонился, чтобы оказаться ближе, понизил голос и шепнул мне на ухо:

— Ничего, Пьетро. Всё это неправда. Твой отец ничего не сделал…

И снова принялся отсекать деревьям руки.

Альфредо больше не приходил учить нас теннису, и мы с Массимо перебрасывали мяч друг другу сами.

— Ну как вы тут?

На ограде сидел молодой мужчина. На нём была лётная куртка, во рту — сигарета. Мы не слышали, как он подошёл.

— Хорошо играете… Молодцы!

— Вы… вы кто?

— Я Джорджо, мамин друг… Можно?

Он собрался перелезть.