Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 75 – Екатерина Нагорная

Те, кто поумнее, повоспитаннее да с трезвым взглядом на мир, ходили позже, проверяли обстановку. Убедились, что кроме девки да кота нет в избушке больше никого, да что излечение там по-прежнему получить можно, да и угомонились и особо ретивых тоже приструнили.

Но с тех пор о Маринке слава, как о ведьме летит. Боятся, но уважают. По мелочам не беспокоят, сжечь не хотят. Приходят с поклоном да с осторожностью. Ну не прелесть ли? Марине во всяком случае всё нравилось.

* * *

Серый насторожился и вскочил, вглядываясь в сумерки.

— Что там? — спросила я.

— Показалось, — буркнул полуволк и улёгся обратно.

Марина налила себе ещё чаю и промолчала.

— Ты не удивилась. А я вот до сих пор привыкнуть до конца не могу.

Она пожала плечами.

— А чего удивляться? Зверья говорящего мало, что ль? — протянул низкий, банально, но бархатный, голос. Ну да, действительно, чего это я?

На крыльцо вышел тот самый котяра — бабкино наследство.

— Как там наш гость, Ночень? — Марина протянула ему руку, и кот толкнул её лбом.

— Спит. Аки дитятко малое, — глаза-фонари сверкнули янтарным светом.

Он подошёл к Серому и уселся рядом. Полуволк тихо заворчал, прижал уши, но не встал, только чуть подвинулся.

Оба зверя уставились в густую синеву. Эти-то никого не упустят: ни мышку, ни мушку, ни сорника.

— Слушай, Слав, — сказала вдруг Марина, — а это получается, что мы с тобой там, дома, умерли?

— Не знаю... Наверное. А у тебя там кто-то остался?

— Родственники. Дальние. Но они сильно переживать не будут. А у тебя?

У меня… Тоже кое-кто остался. Только я всё ещё не хотела об этом говорить, потому что слишком больно это...

А потом мы ушли спать. Маринка забралась на печку, звала меня, но я не пошла — бросила у стола тулуп на пол, свернулась на нём клубочком и, пока не уснула, слушала мерное дыхание Пересвета. Ты только живи, мой боярин. Ты только живи...

Он был жив! Пересвет был жив, только спал очень глубоко.

— Это нормально? — спросила я Марину утром, когда она осматривала рану. Боярин даже не попытался глаза приоткрыть, а ведь ведьма ворочала его с боку на бок, то есть, со спины на живот, довольно смело.

— Нормально. Мужу твоему сейчас сон показан, чем крепче, тем лучше. Яд этот... Слушай. Я не знаю, как лучше объяснить. Ну, он словно опустошает, даже если его из раны удалить, надо ещё время на восстановление.. Он тогда как бы распадается, что ли... Я ж без лаборатории, на интуиции и наблюдениях работаю.

— И сколько Пересвет будет спать?

— Не знаю. Тут всё индивидуально. Может за пару недель не восстановится, а может сегодня к вечеру глаза откроет. Сразу скажу, ускорить процесс нельзя. Только с сильными побочными эффектами. Твой муж не первый отравленный у меня. Знаешь, сколько всякого народа было до него? Поверь на слово, только так я его вылечить могу.

Ждать... Остаётся только ждать. Да что ж такое-то?

— У нас сын пропал, понимаешь? Сбежал, потом похитили твари эти... Мы за ними гнались, когда...

Она обняла меня.

— Я понимаю, Слава. Но подожди, иначе ты и сыну не поможешь, и мужа потеряешь.

Я всё понимала. Но как же сложно просто сидеть и ждать! Ждать. Ждать. Ждать!

Словно в рифму к моим мыслям оживилось срамное древо Шурка:

— Мать-перемать, мать-перемать, мать-перемать...

Чтобы не сойти с ума от беспокойства и ожидания, а также сделать что-то полезное, я занялась делом — решила упорядочить все сведения о сорниках, которые у нас были.