Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 59 – Екатерина Нагорная

— Нет, — говорю, — приедет боярин, боярин вас и рассудит. А мне некогда.

Те чуть на колени не падают. Мол, заступись, Ярослава Нечаевна, за дочерей наших да за правду со справедливостью.

Ох, ну я пыталась... Но раз дочери страдают, то выслушаю.

Дело было возмутительное, но довольно банальное. Просватали девицу. Приданое готово, вено выплачено, свадьбу вот-вот играть. А жених вдруг упёрся: на другой, мол, жениться хочу. То ли на улице где встретил, то ли на посиделках углядел. Мать было за кнут — поучить безголового — а потом жалко стало: сыночек же, единственный же. Разругалась насмерть с несостоявшимися родственниками и заслала сватов к той, другой. А та тоже уже просватана. По доброй воле, взаимному согласию сторон и большой любви. И, что примечательно, просватана за одного из боярских дружинников, тех, что с ним к князю ездили, и, как я потом узнала, один из тех, кто в холодной сидел за попытку освободить боярина. Ей этот новый ухажёр вовсе не надобен, глаза б не видели. Да и, по отзывам окружающих, так себе человек — лентяй, пустобрёх и мамина корзиночка. О чём там первая невеста думала — не знаю, но это её выбор или её родителей.

В общем, одной невесте позор и насмешки, и второй тоже. Корзиночка с мамашей осаду новой невесты ведут да от прежней отлаиваются. А тут и жених-дружинник вернулся. Физиономию корзиночке поправил, за что мамаша, вдовица, кстати, теперь тоже с жалобой пришла. Просто родственники невест ко мне раньше успели.

Ох... И помочь советом мне некому. Сейчас же опять наворочу, потом будет Пересвет соболей своих хмурить да лазерами в меня метать. Но уж так просят, так умоляют люди. Ладно.

Так присудила. Корзиночке от второй невесты отстать под угрозой кнута и выплатить компенсацию за моральные страдания в размере... Это потом Колояр скажет, в каком. Первой невесте остаётся её приданое и вено, опять же, как компенсация. Если женишок решить обратно вернуться да о свадьбе заговаривать, будет новое вено платить.

— Ох, разорение! Ох, позор! — вопила мамаша-вдовица, небедная, кстати. — Да за что несправедливость такая?

— Думать надо было, прежде чем просватанной невесте сватов засылать, блажи сыновней потакать. Словом да рукой материнской убедила бы, что не дело это — девиц на позор выставлять, осталась бы при своём. А так оба виновны, — отрезала я.

— Ох, несчастье! Ох, разорение! А увечья-то! За увечья кто отвечать будет? Ох, избили, ох, покалечили!

Покалеченная корзиночка сиял ярко-фиолетовым фонарём, багровым носом и болезненно морщился, когда шевелился, видимо, рёбра ему тоже намяли. Впрочем, ясно было, что его просто поучили немного. Уж какие кулачищщи у боярских дружинников, я видела, у этого в частности, вон, стоит позади всех со смущённым видом. Хотел бы покалечить, покалечил бы. А это так.

Нет уж, это я на себя не возьму.

— А со своим человеком боярин сам разбираться будет. Он и решение примет.

Смотрю, а в сторонке сам Пересвет с Колояром стоят, слушают. На челе боярском тучи грозовые, лазеры заряжаются на глазах. Колояр вздыхает и головой качает. Эх, будет мне сейчас разнос, кажется.

Вдовица боярина тоже заметила, заголосила ещё громче. Подошёл Пересвет, глянул грозно. Я глаза долу и жду, что будет.

А мамаша ущемлённая ещё громче завела про позор да разорение. Боярин рукой повёл — умолкла тётка. А он меня спрашивает: