Книга Псарыня-боярыня и Серый полуволк, страница 38 – Екатерина Нагорная

Безрукая зыркнула зло и отсела. А, я её помню — это она на сватовстве меня испепеляла взглядом. Выкусила, значит.

И вот, когда уже и в снег с визгом попрыгали, и обратно вернулись — отогреваться, отвары травок заговорённых пить, я, вся разомлевшая и довольная, лежала на полке, пришло время девичьих секретов, женских разговоров и сплетен. Я не прислушивалась, может быть, зря. Но потом сквозь негу и дремоту пробилось имя Алёнушка. Потом ещё раз. И ещё. Всё очарование пропало, настроение испортилось. Приятно, конечно, на собственном девичнике слышать имя бывшей своего жениха! Тем более, что мне показалось, что нас с ней сейчас сравнивали, возможно даже, не в мою пользу её-то знали дольше и лучше. Я не стала разбираться — ушла. Подозреваю, что «подружки» мои этого даже не заметили.

Хорошо, что у меня был Серый. Полуволк, конечно, балбес, ляпнуть чего-нибудь может, но добрый, и помолчать с ним хорошо.

Почему я так расстроилась из-за Алёнушки, сразу ведь знала, что предстоящий брак — фикция? Может потому, что сегодняшнее действо выглядело таким настоящим? Может, потому, что во взгляде Пересвета я увидела не только благородное желание спасти девицу и отомстить обидчику, но и что-то большее? Что-то, похожее на искреннее чувство?

Полуволк снова вздыхал, косился и, наконец, сказал:

— А когда мне можно обратно на псарню? Чего-то я залежался здесь, бока ноют. Раны-то всё...

Я посмотрела на него, прочесала пальцами шерсть в повреждённых местах — повязки я уже не накладывала, пригрозила, что если будет чесаться и разлизывать, сверну ему из коровьей шкуры воротник. И правда — зажило, как на полусобаке и даже быстрее. Посмотрела и разревелась:

— Что же ты раньше не попросился, Серый? Могли бы с тобой уже далеко быть, не пришлось бы нелюбимой под венец идти.

* * *

Разбудили меня рано. Вытряхнули из постели те же подружки, с девичника. Покрутились, пощебетали, остались недовольны моей каморкой — темно и тесно. Подхватили под руки, потащили в светлицу. На резную скамейку усадили, умывали, тормошили, то шутки шутили, то щекотали. А потом погрустнели враз.

Полилась песня печальная, тоскливая. Слёзы по щекам побежали. Сердце сжалось. Будто не к свадьбе готовили, а хоронить собирались. Хотя, помнится, что-то такое я читала. Мол, свадьба — это переход в новую жизнь. Нарядили в рубашку белую тончайшего полотна. Расплетали косу, в две переплели с лентами красными, с нитями золотыми. Принесли сарафан красный, расшитый золотом и каменьями цветными, такой красивый и такой тяжёлый. Чулочки шерстяные, белые. Покрывало на голову тончайшее, будто пелена снежная, очельем с кольцами закрепили. Зря я об украшениях волновалась. Бусы, браслеты, серьги (мои собственный гвоздики в шкатулку бросили небрежно) — как я всё это на себе понесу! Шубу соболиную, расшитую на плечи набросили.

Принесли зеркало. Глянула я в него и себя не узнала. Ох, мамочки... Ох, божечки... Думала, я ёлка новогодняя, а нет — такая красавица, что самой не верится. Кто-то фыркнул тихо, небось змеища безрукая. Но Ная, та добрая женщина, что от неё меня спасла — в одежде я её быстрее узнала, — она одна из нянюшек Дановых — окоротила её взглядом.

Песня за песней льются, тише становятся. Уже и не грустные, без слезы, торжественные. Песни принятия, я бы сказала.