Книга Свадьба бывшего, страница 40 – Ольга Слободская

Я помолчал. Глеб доел яблоко, бросил огрызок в мусорную корзину через всю комнату и не попал.

— Я видел её сына, — сказал я.

Глеб перестал болтать ногой.

— Чьего сына?

— Кати.

— Кати. — Глеб слез со стола и сел на стул, что с ним случалось только в исключительных случаях. — Той самой Кати? Подожди. Ты её где видел?

Я рассказал. Про агентство, про маму, про Нину Аркадьевну, про дегустацию в «Откосе». Про мальчика, который сидел рядом с мамой и рассказывал ей про белых медведей. Глеб слушал, не перебивая, и лицо у него становилось всё длиннее.

— Охренеть, — сказал он, когда я закончил. — Слушай, а твоя мама в курсе, кто она такая?

— В курсе. Говорит, Нина нашла, фамилий не спрашивала. Говорит, судьба.

— Судьба, — повторил Глеб и почесал бороду. — Ну, допустим. А мальчик…

— Шесть лет. День рождения шестого марта.

Глеб посчитал. Я видел, как он считает, шевеля губами, как школьник на контрольной. Глеб был хорошим инженером, но в уме считал медленно.

— Ну это ж тогда… Это ж июнь.

— Середина июня. Двенадцатое-четырнадцатое.

— А вы тогда…

— Мы тогда не спали вместе. С девятого.

Глеб помолчал. Потом медленно, осторожно, как трогают провод, про который не знают, под напряжением он или нет, сказал:

— Ну значит, не твой. Макс. Значит, того. С фотографий. Ты же сам всё видел. Всё сходится.

— Всё сходится, — согласился я.

— Тогда чего ты?

Я не знал, чего я. Я сидел и смотрел в стену, на которой у меня висела большая карта области с отметками наших объектов, красные флажки, синие, зелёные, и думал о складке между бровей и о том, как мальчик держит вилку в кулаке, будто лопату. Я в детстве держал вилку точно так же, и мама, то есть Вера Павловна, пять лет отучала меня, хлопая по руке. Но так держат вилку все дети, которых не отучили. Это ничего не значит.

— Ничего, — сказал я. — Просто… неприятно.

— Неприятно, — согласился Глеб. — Слушай, а может, правда другое агентство? Алинка же предлагала.

— Мама не даёт.

— А мама тебе зачем? Ты ж взрослый мужик. Скажи: мам, извини, не могу. И всё.

Я не мог сказать маме «не могу». Я никогда не говорил ей «не могу», с шестнадцати лет, с того дня, когда она забрала меня из отцовской квартиры, где пахло перегаром и прокисшей капустой, и привезла к себе на Белинского, и постелила мне на раскладушке в своей гостиной, и сказала: «Будешь жить тут. Учиться будешь. Человеком будешь». Я ей тогда ничего не ответил, я вообще тогда не разговаривал, месяца три. Но я пообещал себе, что никогда не скажу ей «не могу». Это было второе моё правило после «спрашиваю один раз». Их у меня вообще немного.

— Не буду я ничего менять, — сказал я. — Месяц. Потерплю.

— Двадцать три дня, — уточнил Глеб, посмотрев на календарь.

— Двадцать три дня.

Утром в тот же день, по дороге на объект, я проехал по Ильинской. Мне не надо было по Ильинской. Мне надо было по Рождественской, она параллельно и быстрее. Я поехал по Ильинской, потому что там было её агентство, и сам себе в этом не признался. У полуподвала с белой лентой на вывеске стояла Катя, на ступеньках, в белой рубашке, с волосами, собранными в узел. Рядом с ней стоял высокий мужик в бейсболке и протягивал ей бумажный стаканчик с кофе. Она засмеялась и взяла стаканчик. Он наклонился и поцеловал её в щёку, легко, по-свойски, будто делал это каждое утро.