Книга Свадьба бывшего, страница 157 – Ольга Слободская

Потом она спросила его. Он сказал «да». Потом она спросила меня.

Я молчала. На одну секунду. На ту секунду, на которую семь лет назад, на кухне под календарём с котятами, я замолчала, прежде чем сказать «у Альки».

Макс смотрел на меня. Я видела, как он ждёт. И как не боится. Совсем не боится.

— Да, — сказала я.

Миша протянул коробочку. Он не уронил.

Голубей не было. Я так сказала, ещё на ступеньке на Ковалихе. Никаких голубей. Хватит.

Голуби были.

Через минуту после того, как регистраторша сказала «объявляю вас мужем и женой», и все закричали, и захлопали, и тётя Таня крикнула «горько», а остальные подхватили, и Макс поцеловал меня под яблоней, при всех, при моём отце, при Вере Павловне, при сорока гостях, долго, так, что Миша зажмурился и громко сказал «фу», а потом открыл один глаз, чтобы посмотреть, над садом, над старой яблоней, над нами, откуда-то со стороны соседнего участка, взлетела белая стая. Двенадцать голубей. Белых. С белыми атласными ленточками на лапках. Они сделали круг над садом, сверкая на солнце, и полетели над Волгой, к тому берегу, к Нижнему, к игрушечному Кремлю, к белым колоннам «Откоса», а потом развернулись и полетели обратно. Домой. На Бор. На соседний участок.

Я стояла с открытым ртом.

— Это кто? — сказала я.

Миша стоял рядом, с пустой коробочкой из-под колец, и смотрел в небо. С самым невинным лицом на свете.

— Это Геннадий Палыч, — сказал он. — Он тут живёт. Рядом. Через забор. Я с ним договорился. Сам. Я ему позвонил ещё зимой. Сказал, что мама не разрешает голубей, а я хочу. Он сказал, что голубям всё равно, разрешает мама или нет. Они просто летают.

Я посмотрела на Макса. Макс смотрел на Мишу. Потом на меня. И начал смеяться. Запрокинув голову, закрыв глаза, на весь сад, так, что все гости обернулись. И Миша засмеялся тоже, точно так же, запрокинув голову. И я засмеялась. И Вера Павловна в кресле засмеялась своим тихим смехом, прикрыв рот здоровой рукой, которую она теперь держала почти как больную, потому что двадцать фасолин в день, каждый день, целый год.

Над забором соседнего участка показалась голова в кепке. Геннадий Палыч. Он посмотрел на нас, на сад, на гостей, на Мишу. Поднял руку. Миша помахал ему в ответ.

— Нормально полетели! — крикнул Геннадий Палыч через забор. — Над Волгой. Красиво!

И голова скрылась.

Первый танец был на веранде, вечером, когда солнце уже садилось за Бором и Волга стала золотой, а на том берегу в Нижнем зажигались огни. Не вальс Доги. Я не знала, что будет. Я сказала Зое Петровне: выбери сама. Зоя Петровна сказала: ладно.

Музыканты, Вика со своим квартетом, сели в углу веранды. Вика посмотрела на Зою Петровну. Зоя Петровна кивнула. Вика подняла смычок.

Это была песня, которую я не узнала. Старая, медленная, тихая, без слов, только скрипка и виолончель. Простая мелодия, которая шла по кругу, повторялась, возвращалась, как возвращается вода в реке.

Макс взял меня за руку и вывел на середину веранды.

— Что это? — спросила я тихо.

— Не знаю, — сказал он. — Зоя Петровна выбирала. Я не спрашивал.

Мы танцевали. Не вальс. Так, покачивание. Шаг вправо, шаг влево. Как Вера Павловна танцевала с ним год назад у перил в «Откосе». Он держал меня за талию одной рукой, а другой держал мою руку, и держал так осторожно, будто держал птицу. Гости стояли вокруг и молчали.