Книга Свадьба бывшего, страница 150 – Ольга Слободская

Первые две недели он не оставался на ночь. Он уходил в одиннадцать, как семь лет назад, когда я его выгоняла, и стоял на площадке за дверью, недолго, секунд двадцать, а потом шёл вниз. Мы целовались в прихожей, у вешалки, которую он задевал плечом, долго, как подростки в подъезде, и каждый раз он отрывался от меня первым, смотрел, и уходил. Я знала почему. Он ждал. Он ничего про это не говорил, но я и так понимала: торопить меня он больше не будет никогда. Он ждал, пока попрошу я.

Я попросила в середине июля. Была гроза, такая же, как в Городце, пришедшая с Волги без всякого прогноза. Миша давно спал. Макс стоял в прихожей, уже обутый, смотрел в окно на лестничной клетке, по которому хлестал дождь, и сказал: «Ну, я пошёл». А я сказала: «Останься».

Одно слово. Я ни о чём не просила семь лет. Ни отца, ни Макса, ни маму, ни банк. Я этим гордилась, как гордилась мама. А тут стояла в прихожей в старой футболке и просила, и голос у меня дрожал, и мне не было стыдно ни капли.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно разулся и поставил ботинки у стены. Носками к стене.

Утром Миша вышел на кухню в пижаме с белыми медведями, увидел Макса у плиты, в моей футболке, которая была ему мала на три размера, жарящего сырники на моей сковородке, и сказал: «О. Папа. А ты что, у нас ночевал?» Макс сказал, что ночевал. Миша подумал, сказал: «Логично», и сел есть сырники.

Кофе Макс в то утро сварил в медной турке с Мытного рынка, которую привёз мне на следующий день после «Чайки». Корицы было чуть-чуть больше, чем надо. Я ему так и не сказала.

Однажды, в середине июля, он сказал, что хочет помочь. Деньгами. Для Миши. Шесть лет, сказал он. Шесть лет я ничего не платил. Это не подарок. Это долг.

Я долго молчала. Потом сказала:

— Хорошо.

Он посмотрел на меня удивлённо.

— Хорошо?

— Хорошо. Для Миши. Открой ему счёт. На его имя. На учёбу, на что надо. Я не буду трогать. Это его.

— А тебе?

— А мне не надо. У меня теперь очередь, Макс. Двадцать свадеб. Зоя Петровна говорит, мы скоро переедем из подвала. На первый этаж. Где окна выше щиколоток.

Он засмеялся. Потом перестал.

— Ты попросила, — сказал он. — Ты взяла. Ты раньше никогда…

— Я знаю. — Я пожала плечами. — Я научилась. У тебя на кухне. То есть у себя на кухне. Когда ты сидел на полу. Оказывается, взять помощь не страшно. Страшно не взять. И потом всю жизнь гордиться, что не взяла.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал:

— Твоя мама так жила.

— Да. Двадцать лет. Ни разу не попросила. — Я помолчала. — Я ей позвонила на прошлой неделе. В Кстово. Рассказала всё. Про тебя, про Мишу, про Алину. Знаешь, что она сказала?

— Что?

— Она сказала: «Катя, я двадцать лет гордилась, что ничего у твоего отца не прошу. А он, оказывается, всё это время хотел дать. Он мне писал. Каждый год. Я письма не читала, выбрасывала. А он присылал тебе платья, потому что больше ничего не мог». — Я помолчала. — Она плакала. Первый раз на моей памяти. Сказала, что поедет к нему. В Москву. Он болеет, оказывается. Давно. Она узнала от общих знакомых, полгода назад, и не поехала. А теперь поедет.

Макс ничего не сказал. Он просто положил свою руку поверх моей на столе. Как тогда, в агентстве, после Ламова.

Двадцатого июля, в воскресенье, он написал мне утром: «Можешь вечером приехать на Ковалиху? Одна. Миша пусть побудет у мамы, она его ждёт, пирог печёт».