Книга Свадьба бывшего, страница 146 – Ольга Слободская

«Чайка» дала гудок, хриплый, простуженный, и отошла от причала, медленно развернулась, и пошла вверх по Волге, к стрелке, к Кремлю, к мосту. Город поплыл мимо нас: набережная, Чкаловская лестница, красные стены Кремля над откосом, «Откос» с белыми колоннами, освещёнными снизу прожекторами. Я смотрела на «Откос» и не чувствовала ничего, кроме лёгкого удивления, что он такой маленький, если смотреть с воды.

— Можно я начну? — сказал Макс.

— С чего?

— С того, о чём мы не говорили. Мы ни о чём не говорили, Кать. Мы говорили о Мише, о маме, о кране. Мы ни разу не говорили о том, что было с тобой семь лет. И со мной.

Я посмотрела на него. Он сидел, наклонившись вперёд, упёршись локтями в колени, и смотрел на воду.

— Начни, — сказала я.

Он помолчал. Потом коснулся пальцем шрама на скуле. Тонкого, белого.

— Это Ямал, — сказал он. — Вторая зима. Минус сорок восемь. Мы ставили металлоконструкции на складе, кран поднимал балку, а трос лопнул. Сталь на морозе хрупкая, я тебе рассказывал. Трос хлестнул, как кнут. Мимо меня. Вот так. — Он провёл пальцем по шраму. — Два сантиметра левее, и глаза бы не было. А пять сантиметров, и головы. Я лежал на снегу, кровь текла, мужики бежали ко мне, орали, а я лежал и смотрел в небо, там сияние было, зелёное. И знаешь, о чём я думал?

— О чём?

— О тебе. Не о маме. Не о том, что могу умереть. О тебе. Я подумал: если я сейчас умру, она даже не узнает. Никто ей не скажет. Она будет думать, что я где-то живу и мне на неё наплевать. А мне было не наплевать. Ни одного дня.

Я смотрела на его шрам. «Чайка» шла мимо стрелки, и внизу, в темноте, две реки, коричневая и синяя, сливались в одну, но в темноте их цвета было не различить.

— Твоя очередь, — сказал он.

Я долго молчала.

— Я рожала одна, — сказала я наконец. — Ты знаешь. Двадцать часов. В пятом роддоме, в палате на шестерых. Мама была на смене, не могла приехать. Алина приехала на следующий день, с цветами и с пакетом мандаринов. Хотя мандарины кормящим нельзя. — Я усмехнулась. — Она этого не знала. А я ей не сказала, съела два. Миша потом всю ночь кричал.

— Почему ты его так назвала? — спросил Макс. — Миша.

Я посмотрела на него.

— Ты не помнишь?

— Нет.

— На Ковалихе. В первую зиму. Мы смотрели передачу про медведей, и ты сказал: «Если у нас когда-нибудь будет сын, назовём Мишкой. Как медвежонка». Я тогда засмеялась, что это дурацкая причина назвать ребёнка. Ты сказал, что все причины дурацкие, а эта хотя бы честная. — Я помолчала. — Я сама не знаю, зачем я это запомнила. И зачем так назвала. Я тебя тогда ненавидела. Я его держала на руках, в роддоме, и медсестра спросила, как назовёте, и я сказала «Миша». Само вырвалось.

Макс сидел и смотрел на меня. Он ничего не сказал. Он просто взял мою руку и держал, крепко, как держат перила на мосту, который дышит.

— У тебя кто-нибудь был? — спросил он через какое-то время. — За эти годы.

— Один раз, — сказала я. — Год назад. Его звали Андрей. Он был хороший. Инженер, кстати. Мы встречались месяц. Потом я познакомила его с Мишей. Через неделю он сказал, что не готов к чужому ребёнку. Что ему надо подумать. Он до сих пор думает, наверное.

Я почувствовала, как у Макса напряглась рука.

— Чужому, — повторил он.

— Ну, для него чужому.

— Он не чужой, — сказал Макс. Голос у него был низкий, тихий и злой. — Он ни для кого не чужой.