Книга Свадьба бывшего, страница 125 – Ольга Слободская

Она мне гладила пелёнки. Правда гладила. Я помню. Я тогда лежала и плакала от усталости, Мише было три недели, у меня трескались соски и болел шов, и мама уехала обратно в Кстово, потому что у неё смены, и Алина пришла с пакетом продуктов, и сказала «спи, я посижу», и я спала четыре часа, а когда проснулась, всё было поглажено, и Миша был выкупан и спал у неё на руках.

Она обещала. Там, в номере, шёпотом, мне спящей. «Я буду гладить тебе пелёнки, если надо». И гладила.

Я не знала, что с этим делать. Как это может быть одновременно. Как один и тот же человек может стоять у кровати с фотоаппаратом и говорить «поверни ей лицо», а потом гладить пелёнки твоему ребёнку, держать его на руках, кормить с ложки чужую парализованную мать три года. Как это помещается в одном человеке. Я не понимала.

— Кать, — сказал Макс.

Я посмотрела на него. Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на стену, и лицо у него было мокрое.

— Она сказала: «Он будет мой», — сказал он, не открывая глаз. — «Хоть раз в жизни». Как будто я… вещь. Как будто я платье. Которое тебе прислал отец, а ей не прислал.

— Ты не вещь.

— Я знаю. — Он открыл глаза. — Но она меня так получила. Как вещь. Украла с витрины и унесла. И я пошёл. Семь лет. Я пошёл за ней, как… — Он не договорил.

Мы помолчали.

— Ты сказал, вечером скажешь, — напомнила я тихо. — Про письмо.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Это было в конце июня, — сказал он. — Через две недели после всего. Я уже ушёл с работы, уже подписал контракт на Ямал, уже собирал вещи. Сидел у мамы на кухне. Ночью. Она спала. И я… — Он потёр лицо ладонью. — Я не мог уехать просто так. Я всё время думал про ту кухню. Про твою. Как ты сказала «у Альки». Как ты улыбалась. И я подумал: а может, я что-то не так понял? Может, есть объяснение? Может, она… ну, может, ты… Я не знал что. Я просто подумал: а вдруг.

Он помолчал.

— Я никогда в жизни не спрашивал второй раз. Ты знаешь. С пятнадцати лет. Это было, как… как клятва. Я видел отца на коленях. Я поклялся. А тут я сидел на кухне у мамы, в два часа ночи, и понимал, что если я не спрошу, я сдохну. Просто сдохну. Там, на Ямале, в вагончике. От этого «а вдруг».

— И ты написал.

— Я написал. От руки. Мамиными ручками, у неё в ящике лежали, шариковые, синие. На тетрадных листах в клетку. Два листа. Я написал… — Он закрыл глаза. — Я не помню, что я написал, слово в слово. Я помню последнюю фразу. «Скажи мне правду. Любую. Я поверю. Даже если она страшная». Я это помню, потому что переписывал три раза. Сначала было «Я тебе поверю». Потом «Я поверю, что бы ты ни сказала». Потом так.

Я сидела и не дышала.

— Я не мог тебе отправить по почте, — сказал он. — Ты бы прочитала, когда меня уже не было бы в городе. Я хотел, чтобы ты прочитала, пока я ещё тут. Чтобы, если что, ты могла мне позвонить, и я бы приехал. Я тебя разблокировал. В телефоне. Специально. Чтобы ты могла позвонить. — Он открыл глаза. — А передать мне было некому. Кроме неё. Она единственная, кто был между нами. Подруга. Свидетельница. Я ей позвонил утром, она приехала к маме, я отдал ей конверт и сказал: передай Кате. Лично в руки. Пожалуйста.

— Ты сказал ей «пожалуйста»?

— Да.

— И что она?

— Она вернулась через два дня. Сказала, что отдала. Что ты взяла конверт, посмотрела на мой почерк, и разорвала его пополам, не открывая, и бросила в мусорное ведро. И сказала: «Пусть больше не пишет». — Он посмотрел на меня. — Я ждал звонка. Неделю. Телефон с собой носил даже в душ. Ты не позвонила. А потом она позвонила мне сама. Про беременность. Про срок. Про «будет вешать». А потом пришло твоё письмо. «Нам надо поговорить». И я подумал, что ты разорвала моё письмо, где я тебя прошу сказать правду, а теперь хочешь поговорить, потому что беременна от другого и тебе надо, чтобы я взял на себя. И я ответил «Не пиши мне больше». И снова тебя заблокировал. И уехал.