Книга Свадьба бывшего, страница 128 – Ольга Слободская

Потом про то, что было на этой неделе. Про Городец. Про Катю на моём телефоне, на полу её кухни. Про Ламова. Про фикус. Про кассету. Про двадцать шесть минут.

Мама слушала. Она сидела прямо, положив здоровую руку поверх больной на клеёнку, и смотрела не на меня, а в окно, на тополь, с которого летел пух. Лицо у неё было неподвижное. Только уголок рта, правый, опускался всё ниже и ниже, по миллиметру, пока я говорил, будто его тянули вниз на невидимой ниточке.

Я давал ей пить. Она пила. Я спрашивал, как она. Она говорила: «Говори дальше».

Когда я дошёл до последних пяти минут видео, до того, что Алина шептала спящей Кате, я остановился. Я не знал, рассказывать или нет. Мама повернулась ко мне.

— Что она говорила? — спросила она.

Я рассказал. Про пелёнки. Про «я всегда рядом». Про «хоть раз в жизни что-нибудь будет моё».

Мама долго молчала. Потом закрыла глаза.

— Господи, — сказала она тихо. — Девочка. Бедная моя девочка.

Я не понял, о ком она. О Кате или об Алине. Наверное, она сама не поняла.

Мы сидели в тишине. Часы с кукушкой, которая не кукует, тикали на стене. Где-то внизу баба Шура кричала на мальчишек, которые залезли на гаражи.

— Я ведь поняла, — сказала мама, не открывая глаз. — Не всё, но поняла. Когда серьги не смогла ей отдать. Алиночке. Я в декабре лежала в больнице и думала: надо ей серьги подарить на свадьбу, мамины, гранатовые. А потом подумала: нет. И сама не знала, почему нет. А теперь знаю. Я их на ней не видела. Я их видела на Кате. Семь лет назад. Как она их надела тут, у зеркала в коридоре, и повернулась ко мне, и спросила: «Ну как?» А я сказала: «Как на тебя делали». — Мама открыла глаза. — Тело, Максимушка, помнит то, что голова забыть велела.

— Мам. Как ты?

— Как я, — повторила она. Посмотрела на свою правую руку, лежащую под левой. Пошевелила пальцами. Пальцы шевелились. — Живая. Давление есть, наверное, но я его не чувствую. Голова ясная. — Она помолчала. — Знаешь, что я чувствую? Стыд. Не за неё. За себя. Я всю жизнь не спрашивала. Ни брата, ни мать твою, ни тебя. Ни Алиночку. Она у меня три года жила, практически. Я ей ни одного вопроса не задала. Почему она вдруг ко мне ездит, когда ты на Ямале. Почему не замужем. Почему нет детей. Почему так на тебя смотрит. Я видела, как она на тебя смотрит, Максим. Ещё тогда, семь лет назад, когда Катя её с собой на пироги приводила. Я видела и не спросила. Лучше не знать. — Она покачала головой. — А если бы спросила? Тогда, семь лет назад, просто спросила бы её: девочка, ты что, в него влюблена? Может, она бы заплакала. Может, всё рассказала бы. Может, ничего бы этого не было.

— Мам, ты не виновата.

— Я знаю, что не виновата. Я не про вину. Я про то, что лучше знать. Всегда. Даже если больно. Даже если страшно. — Она посмотрела на меня. — Ты сегодня с ней будешь говорить?

— Вечером.

— Ты ей дай сказать. Сначала. Не начинай с того, что знаешь. Дай ей шанс. Она этого заслужила. Три года ложкой. Шанс заслужила.

— Я так и собирался.

Мама кивнула. Потом сказала:

— А свадьба?

— Отменим. Катя с Зоей Петровной сегодня начнут обзванивать. Я тоже.

— Не надо всё отменять, — сказала мама.

Я посмотрел на неё.

— Родня приедет, — сказала мама. — Арзамасские уже билеты купили, Люба из Дзержинска, Толя из Балахны, Нина, все. Сорок человек одной родни. Я их тридцать лет вместе не собирала. Последний раз на похоронах твоего деда. Я думала, соберу на свадьбе. — Она помолчала. — Свадьбы не будет. Пусть. Но пусть приедут. Пусть посидят. За одним столом. Тётя Люба с дядей Колей. Толя со своей Светкой. Обед. Без жениха и невесты. Без «горько». Просто семья. Я им сама скажу, что свадьбы нет. Скажу, что вы передумали. Без подробностей. Они не спросят, у нас в семье не спрашивают.