Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 84 – Уильям Уилки Коллинз

Снедаемый тревогой и грустными мыслями, лишенный на время собственной комнаты, я вышел на террасу, чтобы в тиши и покое обдумать происходящее. Каким размышлениям я предавался, не столь важно. Я ощущал себя старым, изнуренным и непригодным для занимаемого места; впервые в жизни задумался я над тем, когда же Господу угодно будет забрать меня к Себе. И тем не менее, несмотря на все происходящее, я продолжал всецело доверять мисс Рейчел. Даже если бы сержант Кафф был царем Соломоном во всей немеркнущей славе своей, даже если бы он сказал мне, что моя юная госпожа замешана в дурном и низком деле, я бы знал, что ответить Соломону, мудрецу из мудрецов: «Ты ее не знаешь, а я знаю».

Мои раздумья были прерваны приходом Сэмюэля, лакей принес мне записку от моей госпожи.

Я вернулся в дом, чтобы прочитать записку при свете. По пути Сэмюэль рассуждал о том, что, похоже, погода вскоре переменится. Последние несколько часов я так волновался, что за погодой не следил. Теперь же, после его слов, обратил внимание: собаки беспокоятся, поднялся сильный ветер. Я посмотрел на небо, тучи становились все чернее, все быстрее застилали они бледную луну. Близилось ненастье. Сэмюэль прав, близилось ненастье.

В записке говорилось, что фризингхолльский судья написал миледи о трех индусах. В начале следующей недели мошенников придется выпустить, и ничто не помешает им вести прежнюю жизнь. И если, писал судья, у нас есть к ним вопросы, то времени терять нельзя. При встрече с сержантом Каффом моя госпожа забыла ему об этом сказать и теперь хотела, чтобы я исправил ее забывчивость. Про индусов я, признаться (как, впрочем, и вы), и думать забыл. Возвращаться к этой теме я особого смысла не видел, однако приказ миледи незамедлительно выполнил.

Когда я вернулся к себе в комнату, сержант Кафф и садовник сидели за бутылкой шотландского виски и рассуждали о том, как выращивать розы. Сержант так увлекся беседой, что при виде меня сделал мне знак рукой не прерывать их разговор. Спор, насколько я мог понять, шел о том, следует ли подсаживать мускусную розу к собачьему шиповнику или нет. Мистер Бегби говорил: «Да, следует!» Сержант Кафф говорил: «Нет, не следует!» Точно мальчишки в пылу спора, они апеллировали ко мне, я же, поскольку в розах не понимаю ровным счетом ничего, избрал путь компромисса. Точно так же, как поступают судьи ее величества, когда не хотят склонить чашу весов в чью-то пользу. «Джентльмены, – заметил я, – каждый из вас прав по-своему». В воцарившейся тишине, последовавшей после столь беспристрастного суждения, я положил записку миледи на стол перед сержантом Каффом.

К этому времени я испытывал к сержанту чувство, близкое к ненависти. В интересах истины должен, однако, признать: что там ни говори, а человеком сыщик был на редкость находчивым.

Пробежав глазами записку, он тут же вспомнил то место в донесении инспектора Сигрейва, где говорилось об индусах, и его ответ был готов. В донесении инспектора Сигрейва говорится об одном знаменитом индийском путешественнике, хорошо знавшем индусов и их язык, не так ли? Очень хорошо. Не знаю ли я имени и адреса этого джентльмена? Опять же, очень хорошо. Не напишу ли я его имя и адрес на обороте записки миледи? Буду вам очень обязан. Кафф сам заедет к этому джентльмену, когда завтра утром отправится во Фризингхолл.