Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 226 – Уильям Уилки Коллинз

Мы молча сели. Эзра Дженнингс снял шляпу и усталым движением провел рукой по лбу, по своим поразительным черно-белым волосам. Свой букетик полевых цветов он отбросил в сторону с таким видом, будто навеянное этими цветами воспоминание было для него непереносимо.

— Мистер Блейк, – неожиданно сказал он, – вы в дурном обществе. Ужасное обвинение довлеет надо мной уже много лет. Признаюсь вам в самом худшем. Перед вами человек, чья жизнь кончена, чьего доброго имени более не существует.

Я попытался было что-то сказать, но он меня остановил.

— Нет, – сказал он, – простите меня, но пока, пожалуйста, ничего не говорите. Не выражайте мне сочувствия, в котором в дальнейшем можете раскаяться. Я упомянул обвинение, которое довлеет надо мной много лет. Некоторые связанные с этим обвинением обстоятельства говорят против меня. Заставить себя признаться, в чем это обвинение заключается, я не могу. И я не в состоянии, совершенно не в состоянии доказать, что я невиновен. Могу лишь утверждать, что невиновен. Могу как христианин в этом поклясться. Ссылаться же на свою честь бессмысленно.

Он опять замолчал. Я посмотрел на него, он сидел, опустив глаза. Казалось, все его существо было поглощено мучительным воспоминанием; он силился говорить – и не мог.

— Многое мог бы я сказать, – продолжал он, – о жестоком обращении со мной моих близких, о беспощадной вражде, жертвой которой стал. Но сделанного не воротишь, причиненное мне зло непоправимо. Не хочу ни докучать вам, ни расстраивать вас, сэр. Когда моя карьера в этой стране только начиналась, низкая клевета погубила меня – раз и навсегда. Все надежды преуспеть в своей профессии рухнули, безвестность стала моим уделом и единственной отрадой. Я расстался с той, которую любил; не мог же я обречь ее на то, чтобы разделить со мной мой позор. В одном из отдаленных уголков Англии освободилось место ассистента врача. Я занял это место. Я думал, что оно сулит мне покой, сулит безвестность. Я ошибся. Дурная молва при посредстве времени и по воле случая распространяется неспешно, но заходит далеко. Обвинение, от которого я бежал, последовало за мной. О его приближении меня предупредили вовремя, и мне удалось оставить свой пост добровольно, с вполне приличными рекомендациями. Мне помогли получить другое место, и тоже в глухой провинции. Прошло время, и клевета, губительная в моем положении, настигла меня и здесь. На этот раз предупрежден я не был. «Против вас, мистер Дженнингс, я ничего не имею, – сказал мне мой работодатель, – но вы должны или оправдаться, или нас покинуть». Выбора у меня не было – и я ушел. Нет нужды распространяться о том, чтó я после этого перенес. Сейчас мне всего сорок лет. Посмотрите на мое лицо, и оно вам скажет, чтó я претерпел за последующие несколько лет. В конце концов я попал в эти края и познакомился с мистером Кэнди; ему нужен был ассистент. В ответ на его вопрос о моих профессиональных навыках я сослался на своего последнего работодателя. Когда зашла речь о рекомендациях, я сообщил ему то же, что и вам, – и даже больше. Я предупредил его: даже если он мне поверит, могут возникнуть проблемы. «Здесь, как и везде, – сказал я, – мне претит прикрываться чужим именем. Клевета следует за мной по пятам, куда бы я ни поехал, и во Фризингхолле я точно так же не чувствую себя в безопасности». – «Я ничего не делаю наполовину, – ответил мне мистер Кэнди, – я верю вам и жалею вас. Раз вы готовы пойти на риск, то готов рискнуть и я». Да благословит его Господь! Он дал мне приют, он дал мне работу, он меня успокоил, и меня который месяц не покидает чувство: что бы ни случилось, ему вряд ли придется пожалеть о своем поступке.