Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 223 – Уильям Уилки Коллинз

— Да.

— Так вот, в это самое время я как раз писал главу, посвященную бреду. Не стану утомлять вас изложением своей теории – ограничусь лишь тем, чтó в настоящее время представляет интерес для вас. С тех пор как я стал практикующим врачом, у меня появились сомнения, правомерен ли вывод, что при бреде потеря навыков связной речи ведет за собой потерю способности логически мыслить. И эти сомнения во время болезни мистера Кэнди подтвердились. Я владею стенографией, и мне удалось зафиксировать на бумаге его бессвязную речь точь-в-точь, как она слетала с его губ. Теперь, надеюсь, вы понимаете, мистер Блейк, к чему я веду?

Я прекрасно понимал, к чему он ведет, и с нетерпением ожидал, что последует дальше.

— В разное время, урывками, – продолжал Эзра Дженнингс, – я расшифровывал свои стенографические заметки, оставляя большие промежутки между неоконченными фразами и даже отдельными словами в том порядке, как их бессвязно произносил мистер Кэнди. Затем эти фразы и слова я расположил так, как будто собирал детскую головоломку-мозаику. Сначала царит полнейшая неразбериха, но, если разложить кубики в нужном порядке, возникнет законченный рисунок. Действуя соответствующим образом, я восполнил пробелы между фразами и словами, стараясь уловить мысль больного. Я многократно менял вставляемые слова и фразы, пока не возникало логически выстроенное высказывание. В результате я не только с толком проводил долгие и тревожные часы ожидания, но пришел к выводу, что моя теория не лишена смысла. Иными словами, соединив отдельные неоконченные фразы, я убедился: притом что словесное выражение мысли почти полностью разрушено, саму мысль – логически выстроенное мышление – больной не утратил.

— Всего одно слово! – с жаром перебил я его. – Упоминал ли больной, когда бредил, мое имя?

— Вы все сейчас узнаете, мистер Блейк. Среди сложенных фраз, доказывающих правомерность моей теории, есть одна, где встречается ваше имя. Однажды мысли мистера Кэнди почти всю ночь были заняты чем-то, происходившим между им и вами. На одном листе бумаги я записал бессвязные слова в том виде, как он их произносил, а на другом – недостающие слова, которые подобрал, чтобы придать разрозненным, оборванным мыслям какую-то логическую связь. Произведением (говоря языком арифметики) явилось вполне вразумительное высказывание. Из которого можно было заключить две вещи: во-первых, речь шла о чем-то, сделанном в прошлом, и, во-вторых, – о чем-то, что мистер Кэнди предполагал сделать в будущем, если бы ему не помешала болезнь. Весь вопрос в том, не является ли это высказывание тем самым воспоминанием, которое он тщетно пытался воспроизвести, когда вы сегодня утром у него побывали?

— В этом не может быть никакого сомнения! – вскричал я. – Давайте же скорее посмотрим ваши записи.

— Об этом не может быть и речи, мистер Блейк.

— Но почему?

— Поставьте себя на мое место, – сказал Эзра Дженнингс. – Вы бы согласились сообщить третьему лицу то, что вырвалось в бессознательном состоянии у вашего тяжелобольного друга и пациента, не удостоверившись для начала, что в этом есть необходимость?

Я чувствовал, что спорить с ним бесполезно, и все же попытался его переубедить:

— Мое поведение в таком щекотливом деле во многом зависело бы от того, скомпрометирую ли я таким образом своего друга.