Книга Лунный камень, Когда опускается ночь, страница 228 – Уильям Уилки Коллинз

— А как вы провели ночь после дня рождения мисс Вериндер? Попытайтесь вспомнить. Той ночью вы спали хорошо?

— Прекрасно помню! Спал как сурок.

Он отпустил мою руку так же внезапно, как минуту назад схватил ее, и посмотрел на меня с видом человека, у которого больше не остается никаких сомнений.

— Сегодняшний день весьма примечателен и в вашей жизни, и в моей, – твердо сказал он. – В одном я совершенно уверен, мистер Блейк: теперь я точно знаю, чтó пытался вам сказать сегодня утром мистер Кэнди – это есть в моих записях, которые я вел у постели больного. Погодите! Это еще не все. Я глубоко убежден и могу доказать, что вы не сознавали, что делаете, когда вошли в комнату и взяли брильянт. Дайте мне только время подумать и вас расспросить. Мне кажется, что доказательство вашей невиновности в моих руках!

— Объяснитесь, ради бога! Что вы хотите этим сказать?

Мы так увлеклись разговором, что не заметили, как, миновав кусты и чахлые деревца, за которыми нас не было видно, вышли на дорогу. И прежде чем мистер Дженнингс ответил на мой вопрос, его громким, взволнованным голосом позвал какой-то стоявший на дороге человек; судя по всему, он давно Дженнингса поджидал.

— Иду, – отозвался Дженнингс, – бегу со всех ног! – И, обращаясь ко мне, сказал: – В деревне меня ждет очень тяжелый больной, я должен был быть у него полчаса назад, иду к нему незамедлительно. Через два часа приходите опять к мистеру Кэнди – я буду в вашем распоряжении.

— Неужели мне придется столько времени ждать?! – с нетерпением воскликнул я. – Успокойте меня хоть одним словом, прежде чем мы расстанемся!

— Дело слишком серьезное, второпях его не объяснишь, мистер Блейк. Ваше терпение я испытываю вовсе не по своей прихоти. Если бы я сейчас попытался на бегу все вам объяснить, ваше ожидание было бы еще более тягостным. Итак, сэр, до встречи во Фризингхолле через два часа!

Стоявший на дороге человек вновь его окликнул, и Дженнингс, не теряя больше ни минуты, исчез из виду.

Как бы томительную неизвестность, на которую я был обречен, перенесли другие, сказать не берусь. Оттого что ждать мне предстоит целых два часа, физически я был не способен оставаться на одном месте, а психологически – вступать в разговор с кем бы то ни было, пока не узнаю, что мне скажет Эзра Дженнингс.

Я так волновался, что не только раздумал идти к миссис Эйблуайт, но даже отказался от встречи с самим Гэбриэлом Беттереджем.

Вернувшись во Фризингхолл, я оставил Беттереджу записку, что ближайшее время буду занят, но непременно вернусь к трем часам пополудни. Пусть закажет себе обед в обычное время, написал я ему, и собой располагает. Я хорошо знал, что во Фризингхолле у него полно друзей и, пока я не вернусь в гостиницу, ему будет чем себя занять.

Сделав это, я вновь вышел из города и долго бродил по окружавшим Фризингхолл вересковым полям, пока, посмотрев на часы, не убедился, что пора возвращаться к мистеру Кэнди.

Эзра Дженнингс уже освободился и меня ждал.

Он сидел один в маленькой комнатке, отделенной от приемной стеклянной дверью. На выкрашенных ядовитой желтой краской стенах были развешены чудовищного вида цветные диаграммы с наглядным изображением опустошительного действия жутких заболеваний. Обстановка комнаты состояла из книжного шкафа, где пылились потемневшие от времени медицинские фолианты, а вместо привычного бюста на верхней полке красовался череп. Из массивного соснового стола, залитого чернилами, нескольких стульев, что стоят обычно на кухнях и в деревенских домах, лежавшего у двери истертого шерстяного половика, умывальника и торчащей из стены водосточной трубы, откровенно намекавшей на ее непосредственную связь с хирургическими операциями. Вокруг выставленных за окном горшков с цветами жужжали пчелы, в саду пели птицы, откуда-то из соседнего дома долетали едва слышные звуки расстроенного пианино. В любом другом месте эти повседневные звуки вызывали бы радостные чувства: мир снаружи неизменен и привычен. Здесь же они грубо вторгались в тишину, нарушить которую вправе было лишь человеческое страдание. Я взглянул на ящик красного дерева с хирургическими инструментами, на огромный сверток корпии на полке книжного шкафа и содрогнулся от мысли о том, какие звуки раздаются обычно в комнате Эзры Дженнингса.